Элейн понадобилось приложить весь свой вес к одной из дверей, прежде чем она начала двигаться по своей забитой землей направляющей, но, в конце концов, у неё получилось отодвинуть дверь на четыре или пять футов, и этого было достаточно.
— В чем дело, дорогуша? — Спросила она плачущую дочь, в тот момент еще не зная, что существует проклятое дерево, и думая, что слезы ее ребенка — единственная проблема, с которой она может столкнуться, и искренне надеясь, что они закончатся так же быстро, как весенний дождик. — Болит животик после ужина?
— Нет, — сказала Нана, — и тебе не нужно называть живот животиком, мамочка. Мне уже не пять лет.
Этот раздраженный тон был чем-то новым, и он заставил Элейн внутренне сжаться, но, несмотря на это, она продолжала гладить волосы Наны.
— Тогда в чем же дело?
Губы Наны сжались, задрожали, а потом её прорвало.
— Я скучаю по папе! Я скучаю по Билли, он иногда держал меня за руку, когда мы шли в школу, и это было прекрасно, он был хорошим, но в основном я скучаю по папе! Я хочу, чтобы этот отпуск закончился! Я хочу вернуться домой!
Вместо того чтобы остановиться, как это делал весенний дождик, ее плач превратился в бурю. Когда Элейн попыталась погладить её щеку, Нана отбила руку и села на кровати, ее всклокоченные волосы статично разметались вокруг ее лица. В тот момент Элейн увидела в ней Фрэнка. Она видела его так ясно, что это было страшно.
— Разве ты не помнишь, как он на нас кричал? — Спросила Элейн. — И то, как он пробил стену! Это было ужасно, не так ли?
— Он кричал на тебя! — Прокричала Нана. — На тебя, потому что ты всегда хотела, чтобы он сделал что-то… то одно… то другое… неважно что, но он никогда не кричал на меня!
— Но он растянул твою футболку, — сказала Элейн. Ее беспокойство усилилось, перешло в нечто вроде ужаса. Она думала, что Нана забыла Фрэнка? Отнесла его на помойку вместе со своей невидимой подругой, миссис Шалтай-Балтай? — А это была твоя любимая футболка.
— Потому что он испугался того человека на машине! Тот, который наехал на кошку! Он беспокоился обо мне!
— Помнишь, как он кричал на твоего учителя, помнишь, как тебе было стыдно?
— Мне плевать! Я хочу увидеть его!
— Нана, хватит. Ты сделала свой…
— Я хочу увидеть моего папочку!
— Тебе нужно закрыть глаза и заснуть, чтобы тебе приснился сладкий со…
— Я хочу Увидеть моего папочку!
Элейн покинула комнату, осторожно закрыв за собой дверь. Какое же усилие её понадобилось, чтобы не спуститься на уровень ребенка и не ударить её! Даже сейчас, стоя в пропитанном машинным маслом гараже мистера Патела, она не могла себе признаться, насколько близко подошла к тому, чтобы накричать на дочь. И это могло произойти не столько из-за резкого тона Наны, так отличавшегося от ее обычного мягкого и ласкового голоса, и даже не из-за физического сходства с Фрэнком, которое она обычно старалась не замечать. Это могло произойти из-за того, что она говорила его словами, предъявляя необоснованные и невыполнимые требования. Словно сам Фрэнк Джиари проник сюда с другой стороны, какая бы пропасть не отделяла тот насильственный старый мир от нового, и забрался в её ребенка.
На следующий день Нана попыталась вести себя, как ни в чем не бывало, но Элейн уже не могла перестать думать о плаче, который она слышала через дверь, о том, как Нана отбила руку, несущую с собой только утешение, и о том уродливом, вопящем голосе, который выходил из уст ребенка: Я хочу увидеть моего папочку! И еще об одном. Как она держалась за руки с этим маленьким уродцем Билли Бисоном из соседнего квартала. Она скучала по этому мальчишке, который, вероятно, с большим удовольствием пригласил бы ее за куст, чтобы они могли поиграть в доктора. Это было очень легко представить: Нана и скабрезный Билли в свои шестнадцать, в кабине отцовского Клуб Каба.[327] Целует её по-французски, и приглашает на пробы на роль повара и посудомойки в своем дерьмовом маленьком замке. Забудь про рисунки, Нана, убирайся на кухне и греми этими кастрюлями и сковородками. Собирай мою одежду. Тащи мое тело, тогда я приду пьяным в мясо, неси тазик для рвоты и ставь его рядом с кроватью.