— Они думают, что мы сладкие, — сказал Рэнд. — Но это не так.
— Правильно понимаешь, Рэнди.
Клинт засунул голову.
— Тиг. Со мной.
Вдвоем они поднялись по лестнице на верхний уровень Крыла В. Это была самая высокая точка тюрьмы, единственный второй этаж в здании. В камерах были окна, выходящие на Западную Лавин. Они были крепче того окна в комнате свиданий — толстые, армированные и зажатые между слоями бетона. Трудно было даже представить, как Рэнд мог бы выковырять их из стены, используя только ручные инструменты.
— Мы не сможем защитить эту сторону, — сказал Тиг.
— Нет, — сказал Клинт — но это прекрасный наблюдательный пункт и у нас нет необходимости в его защите. Здесь невозможно пройти.
Это казалось немыслимым для Клинта, и для Скотта Хьюза, который отвисал в одной из камер и слушал.
— Я уверен, что вы, ребята, так или иначе получите по паре пуль, и я не буду лить слезы, когда это произойдет, — сказал он, — но Мозгоправ в чем-то прав. Хотя я бы взял базуку, и пробил дыру именно в этой стене.
В тот день, когда две противоборствующие мужские группировки Дулинга вооружались, готовясь к войне, чуть меньше ста женщин в Трехокружье все еще не спали. Одной была Ева Блэк; другой была Энджела Фицрой; еще одной была Жанетт Сорли.
Ванесса Лэмпли была четвертой. Ранее в этот день, ее муж, наконец-то, задремал в кресле, позволяя Ван сделать то, на что она решилась. С тех пор, как она вернулась домой из тюрьмы после убийства Ри Демпстер, Томми Лэмпли пытался держаться без сна, в солидарность с ней, так долго, как только мог. Ван была рада компании. Кулинарное ток-шоу его уработало, впрочем, отправило его в страну грез скорее учебное пособие по молекулярной гастрономии.[348] Ван подождала немного, чтобы убедиться, что муж спит здоровым сном, прежде чем ушла. Она не собиралась возлагать на мужа, который был старше её на десять лет, с титановым бедром, страдающего стенокардией, неблагодарную задачу по заботе о её теле в течение тех лет, которые у него оставались. Ван также не хотела становиться самым ужасным предметом мебели в мире.
С той степенью усталости, которую она испытывала, она все еще чувствовала легкость в ногах, и налегке прокралась из комнаты, не нарушая его хрупкий сон. В гараже она взяла охотничье ружье и зарядила его. Она закрыла дверь, завела квадроцикл и выехала.
Ее план был прост: проехаться через лес к горному хребту, нависающему над дорогой, вдохнуть свежий воздух, в последний раз восхититься видами, написать записку мужу, и сунуть ствол под подбородок. Спокойной ночи. По крайней мере, нет нужды беспокоиться о детях.
Она продвигалась медленно, потому что боялась, уставшая до той степени, в какой она была, аварии. Тяжелые шины квадроцикла передавали тряску от каждого корня и камня в ее мощные руки и глубже, в ее кости. Ван не возражала. Моросящий дождь тоже был кстати. Несмотря на изнеможение — мысли в её голове еле шевелились — она была рада любому физическому ощущению. Было бы лучше умереть, не осознавая, что умираешь, как Ри? Ван раз за разом задавала себе этот вопрос, но ее воспаленный мозг был не в состоянии обработать происходящее таким образом, чтобы дать удовлетворительный ответ. Любой ответ растворялся прежде, чем мог сформироваться. Почему ей так плохо из-за того, что она застрелила заключенную, которая убила бы другую заключенную, если бы она её не застрелила? Почему ей так плохо из-за того, что она просто сделала свою работу? Ответы на эти вопросы тоже не приходили, даже близко.
Ван приехала на вершину горного хребта. Она остановила квадроцикл и выключила двигатель. Далеко, в направлении тюрьмы, в свете умирающего дня, парила черная дымка — остаточный продукт от сошедшего на нет лесного пожара. Прямо под ней, местность опускалась под небольшим уклоном. У подножия уклона тек мутный ручей, разжиревший от дождя. В нескольких сотнях футов над ручьем возвышался охотничий домик с покрытой мхом крышей. Барашки дыма поднимались из трубы дымохода.
Она погладила карманы и поняла, что напрочь забыла и бумагу и чем писать. Ван захотелось рассмеяться — действительно ли самоубийство было таким уж легким делом? — но вздох было лучшее, на что она сподобилась.
От этого все равно не было бы никакого толка, ее доводы сложно будет понять. Если ее обнаружат, то и так все будет ясно. А если нет, то и плевать. Ван сняла винтовку со спины.
Дверь хижины открылась в то самое время, когда она приставила ствол под подбородок.
— Лучше бы у него все еще была эта гребаная шайтан-труба, — сказал какой-то мужик, его голос был четким и ясным, — иначе он пожалеет, что собаколов с ним не покончил. Да, и захвати с собой рацию. Я хочу идти в ногу с тем, что делают копы.
348
или кулинарии: молекулярная гастрономия —