Свеча
Красивый карандаш —
свеча из парафина —
рисует тени на стене в ночи.
Пусть за ночь от свечи
осталась половина —
ловлю ее лучи.
Вот так бы мне гореть,
немым огнем крича.
А коли умереть —
достойно, как свеча.
Вольнонаемной женщине
Здесь, где царствует гневная вьюга,
где на всем ледяная печать,
так приятно и больно встречать
хризантему далекого юга.
В этой серой таежной глуши,
где вся жизнь, как туман, пронесется,
не напрасно ль отыскивать солнце
лепестками расцветшей души?
Уезжайте, хорошая! Вам
не к лицу ледяная оправа.
Извините, без всякого права
я сегодня дал волю словам.
Мне так трудно бесстрастно молчать:
я теряю последнего друга —
здесь, где воет постылая вьюга,
где на всем отчужденья печать.
Степлаг
Ты хотел от земли
долгожданных всех благ?
А тебя привезли
к каторжанам в спецлаг.
А тебя привезли
к каторжанам в Степлаг.
И внушают: умри,
бездыханным здесь ляг!
В сорок первом присягу
дал я красной звезде:
я без флага не лягу
никогда и нигде!
Небо и земля
Здесь небо с золотыми облаками
такое, что в стихах не повторить.
А степь под ним — как раскаленный камень.
И о земле не нужно говорить.
По вечерам — закат багряно-розовый.
Земля ж издолблена, разбита по кускам,
ископана — как заклеймена оспой —
и названа за это Джезказган[24].
Степь каменная, дикая, бескрайняя.
Тоскливой пылью скован горизонт.
Здесь юность тусклая, но чаще старость ранняя.
И небо не обманет бирюзой.
Здесь ночью тьма на сотни километров.
Но, как мираж, рассеяв вечный мрак,
в сиянье электрического света
стоит барак, барак, еще барак.
Нелепая зловещая площадка,
как там, в тайге, стеной обнесена.
Из камня вся — вечна и беспощадна,
и вся в огнях. Китайская стена.
Не встретите постылее пейзажа вы.
Здесь горечь медная, полынная тоска!
И ляжешь замертво, коль похоронен заживо
ты в руднике с названьем Джезказган.
И все-таки здесь звезды с неба светят,
как искры меди в зелени руды,
да медною заплатой выплыл месяц,
да медный привкус найденной воды —
здесь все твердит о меди в Казахстане.
Пусть предстоит не мед добыть, а медь —
мы впрямь из-под земли ее достанем,
и в дело пустим, и еще заставим
литаврами и трубами греметь.
«Ни о чем, о Боже, не молю я…»
Ни о чем, о Боже, не молю я,
не прошу — пристрой меня в раю.
Только дай мне радость поцелуя,
возврати мне волюшку мою!
Я живу, хоть есть седьмое небо,
под семью замками взаперти.
О, хоть раз еще на воле мне бы
все родные тропки обойти!
У меня, смотри, виски седые.
Мне морщин и шрамов не стереть.
Дай же мне хоть где-нибудь в Сибири
на свободу-волю посмотреть!
Чтоб потом, в дороге умирая
(только не от петли бы своей),
отойти не к млечным высям рая,
а к знакомым запахам полей.
Гордое терпенье
Такие строки не умрут.
Их вещий смысл постиг теперь я:
Во глубине сибирских руд
Храните гордое терпенье.