Надо отметить, что сообщения Чеслинга подтверждаются сведениями других авторов, относящимися к аборигенам той же Арнгемовой земли. Супруги Рональд и Катрина Берндт[2] недавно обнаружили там следы своеобразных женских культов, связанных, между прочим, с мифическим существом Кунапипи (Чеслинг тоже упоминает «знаменитые церемонии Гунабиби»), Совсем недавно видный австралийский этнограф Чарлз Маунтфорд подробно описал быт, верования и обряды населения островов Мелвилл и Батерст; он обнаружил у островитян характерные и очень архаические черты, сохранившиеся в условиях значительной изоляции, высокое и независимое положение женщин в общественной жизни, полное их равноправие в обрядах. Например, возрастные инициации (посвятительные церемонии), в которых у других австралийских племен обычно очень резко подчеркивается разделение полов и превосходство мужчин, у островитян Мелвилла выглядят совсем иначе, в них участвуют и мужчины, и женщины. Можно думать, что здесь перед нами остаток более ранней стадии развития системы возрастных инициаций, стадии, когда они были именно только возрастными и не отражали еще противопоставления полов[3].
В свете этих новых для науки фактов материалы Чеслинга приобретают особый вес и убедительность.
Мифы о прародительницах представляют большой интерес и и другом отношении: в них сохранилось, видимо, какое-то отдаленное воспоминание о передвижениях племен и, быть может, о первоначальном населении Австралии. Ведь несомненно, что именно северное побережье, и в частности Арнгемова земля, было воротами, через которые впервые проникли, а возможно, проникали и позже, группы насельников Австралии, двигавшихся с островов Индонезии или с Новой Гвинеи. И вот в мифах о прародительницах, пришедших откуда-то из-за моря — с востока или с запада, отразились, очевидно, смутные воспоминания об этих древних переселениях.
Этнограф-австраловед обратит внимание и на некоторые другие особенности социального уклада, быта и религии юленгоров, отличающие их от большинства австралийских племен. К ним относится, например, «деятельность» колдунов-раггалков, специалистов по насыланию «порчи»; для австралийцев это редкое явление, ибо наведение «порчи» там приписывалось обычно не профессиональным колдунам, а враждебным племенам. Своеобразны также сложные погребальные обряды, включающие ритуальный эндоканнибализм и завершаемые сбором костей и укладыванием их в полые и раскрашенные «погребальные столбы» — эта церемония служит поводом для больших межплеменных сборищ.
Любопытны, хотя довольно неопределенны, сведения Чеслинга по поводу существующего у юленгоров представления о «великом духе» — Вангарре. Видимо, сами юленгоры очень туманно его себе представляют: это или некая безличная сила, или первопредок, «пославший» прародительниц на землю, или хозяин загробного мира; а может быть, Вангарр — просто общее и расплывчатое определение всего необычного, сверхъестественного. Забавно читать, как Чеслинг, следуя традиции всех миссионеров, старался превратить Вангарра в христианского бога-отца, как он втолковывал удивленным туземцам, что Вангарр послал на землю своего сына Иисуса. Но представление юленгоров о Вангарре действительно очень интересно для историка религии в связи с исследованием неясного до сих пор вопроса о происхождении образа бога. Как известно, у разных австралийских племен не редко встречались отдельные, зачастую туманные, но довольно разнообразные мифологические личности, которые могут рассматриваться как отдаленные предки позднейших богов. Это — то культурные герои, то демиурги, то фратриальные тотемы, то олицетворения неба, то духи-покровители племенных инициаций. Вангарр, видимо, один из таких образов. Сравнительный этнографический материал показывает, что на более поздней исторической ступени эти бесформенные и расплывчатые мифологические образы сольются в более компактный персонаж племенного бога.
Читатель также найдет в книге Чеслинга интересные сведения и о социальном строе аборигенов, о кровнородственных отношениях, о семейной жизни. Очень характерно, например, что в Арнхемленде, видимо, нет отчетливо разграниченных племен. Правда, и в других частях Австралии племя составляло обычно лишь этническую общность, а не социальную единицу: оно имело свое особое имя, свою племенную территорию, свой диалект, свои обычаи, но постоянно действующей племенной организации, племенных вождей и т. п. не было; племя обычно распадалось на «локальные группы», которые собственно и являлись конкретными социальными единицами. Но у населения Арнгемовой земли племя оформлено еще слабее: здесь даже нет определенных племенных имен и племенных диалектов; общественная жизнь протекает в рамках небольших локальных групп, «орд» (hordes, как называет их автор). В настоящем переводе слово «орда» сохранено (за неимением более точного) для обозначения этих самостоятельных и обособленных локальных групп. У каждой орды есть даже свое особое наречие, непонятное соседним ордам. Всего в Арнгемовой земле, по словам Чеслинга, можно насчитать свыше сотни таких местных наречий (диалектов); и даже в небольшой части этой области, лучше изученной автором, он обнаружил тридцать пять диалектов. Подобной языковой пестроты еще не отмечалось ни в одной другой области Австралии. Правда, орды объединяются в более крупные группы, но их трудно назвать собственно племенами, и они не имеют, по-видимому, твердых и определенных названий.
Имя «юленгор» не племенное, а, видимо, собирательное обозначение всех туземцев. В сообщениях других авторов оно не встречается. Кстати, имя «муррнггин», которое Ллойд Уорнер употреблял как название одного из восьми племен Северо-Восточной Арнгемовой земли, Чеслинг относит лишь к жителям островка Мурунгга. Все эти названия, таким образом, очень неопределенны и расплывчаты. Видимо, степень племенной «консолидации» у населения Арнхемленда еще ниже, чем в других областях Австралии.
Довольно содержательно описаны условия материального быта аборигенов, который далеко не все прежние исследователи считали нужным описывать. Впрочем, и в предлагаемой книге эта сторона жизни аборигенов освещена менее подробно, чем духовная культура.
Большим недостатком книги Чеслинга является то, что он совершенно не коснулся системы колониального угнетения и дискриминации в отношении аборигенов, которая до сих пор существует в Австралии и о которой с гневом пишут все прогрессивные деятели, ученые, литераторы. Правда, Чеслинг описывает как раз ту группу племен, которая, до сих пор живя обособленной жизнью в малонаселенной стране, редко соприкасается с белыми поселенцами и администрацией; но все же и они страдают от расовой дискриминации. Автор обходит это молчанием. Сам Чеслинг, будучи миссионером, представляет, как уже говорилось выше, своего рода исключение среди этой категории людей: он не навязывает аборигенам новой религии, не высмеивает их старых верований и обычаев, относится к ним тактично, действует более тонкими и гибкими методами. Но едва ли можно думать, что и его преемники поступают столь же тактично. А впрочем, независимо от мягких или жестких методов христианизации, весьма сомнительно, чтобы аборигены что-нибудь выгадали от замены старой тотемической религии новым христианским вероучением. Если к их старым марайанам — тотемическим знакам Лягушки, Опоссума и других — прибавится новый, «марайан Иисуса», «Иисус-тотем, самый большой тотем из всех», как его величает сам автор, — едва ли их печальное положение сколько-нибудь улучшится. Оно может улучшиться лишь в том случае, если по отношению к коренному населению будет проводиться более прогрессивная и более демократическая политика.
ВВЕДЕНИЕ
Арнхемленд! Здесь рыбы взбираются на деревья, солнце садится в море, горящее зеленым огнем, а женщины хранят человеческие черепа. Здесь обитает человек, который бреет себе голову и съедает умершего воина, чтобы вобрать в себя его силу. Здесь всемогущ знахарь, врачующий недуги растираниями, поколачиванием и «высасыванием» камней и костей животных из тела покорного пациента. Здесь, у заводей дикого Севера, живут бродячие охотники, сохранившие свои обычаи с незапамятных времен.
2
С. Berndt,
3
Ch. Р. Mountford,