То был последний бой героя-партизана старшего сержанта Красной Армии Сергея Борисовича Моисеенко. Через несколько дней он погиб в разведке.
Сергей любил сам разведывать силы врага. Нередко ему за это попадало.
— Негоже самому ходить в разведку, — убеждал его Инсафутдинов, — отряд у нас теперь большой — более сотни бойцов, командирских дел прибавилось.
— Не ворчи, комиссар, мне легче дышится, когда побываю в родных местах, — отшучивался Сергей. И уже серьезно: — Пойми, Саша, я ведь тут каждый кустик знаю, каждую ложбинку.
…Каратели остановились в Малееве, в здании школы. Оно стояло немного в стороне от деревни, на пологом холме. Ночь выдалась темная, и Моисеенко с двумя бойцами пробрались к холму беспрепятственно. Дальше Сергей пошел один. Часовой жался к стене здания. Ему страшны были темень и шорохи чужой земли. Но он не дремал, как показалось Сергею, и успел, отпрянув от прыгнувшего к стене партизана, дать короткую автоматную очередь.
Моисеенко бросился вниз по холму к болотцу. «Только бы добежать», — стучало в голове, но ноги неожиданно подкосились… Упал Сергей. Это случилось 19 мая 1942 года, в час, когда ночь соседствовала с рассветом.
Непоправимое непоправимо. Инсафутдинов, Николай и Борис Кичасовы, Степан Корякин ранним утром 20 мая стали в почетный караул. Пятый из первых «сергеевских ребят» лежал в гробу, утопая в полевых цветах.
Не было в эти минуты со всеми вместе лишь любимой Сергея — Нади Федоровой. Трагически сложилась судьба «ненаглядной». С небольшой группой партизан Надя возвращалась из разведки. Нарвались на гитлеровцев. Отстреливаясь, стали отходить к болоту. И тут Федорова потеряла своих… Приступ аппендицита заставил Надю добраться до родной деревни. Матери не было дома. Пьянчуга сосед заметил девушку и привел гитлеровцев. Больную Надю фашисты увезли к себе в гарнизон. Били, допытываясь, где отряд Сергея. Молчала «ненаглядная» и только раз разжала губы. На вопрос: «Сколько бойцов в отряде?» — гордо ответила: «Нас много». Офицер выстрелил Наде в ухо…
Похоронили Сергея в глухой боровине[3]. Прощаясь с другом, Инсафутдинов рассказал бойцам о желании командира слиться с отрядом Дубняка, спросил:
— Согласны ли, товарищи?
В ответ раздались голоса:
— Да!
— Согласны!
— К Дубняку!
Дубняк. И это имя из того славного племени, что зовется по праву «люди легенд». У голубой чаши лесного озера, у ночного охотничьего костра, довелось мне однажды слышать из уст рыбака рассказ:
«…И был у Сереги-партизана напарник, дружок, значит. Высокий, кряжистый, как дуб могучий. Его так и звали — Дубняк. Оба они из военного сословия были. Ироды фашистские, иуды местные, полицаи, значит, мора их побери, дюже боялись Серегу и Дубняка. За головы их тысячи сулили. Сразила пуля шальная Серегу. Молния — та не в осину метит, в дубы бьет. А Дубняк жив остался. Много еще гитлеров разных побил в Белоруссии своей».
Я не стал говорить старику о том, что в его рассказе порядочно неточностей. Сергей и Дубняк не могли быть друзьями, не довелось им по-братски обняться, встретиться друг с другом. И если один из них, Сергей, был сержантом-сверхсрочником, то есть кадровым военным, то другой, Дубняк, имел самую мирную профессию — преподавал в школе физику и математику. И еще ростом бог Дубняка не обидел, а вот полнотой обошел. «Кряжистый», «могучий, как дуб» — так исстари герои — защитники родины живут в полубылях-полулегендах, в сказаниях народных. В главном же рассказ идрицкого старожила был верен.
По Дубняку, как и по Сергею, перед тем, как стал он партизанским вожаком, прокатилось немало лиха. В тот раскаленный небом и войной июль сорок первого шагал учитель-белорус Петр Машеров в колонне военнопленных. Накануне с отвагой отчаяния небольшая группа безоружных бойцов истребительного отряда местечка Россоны пыталась пробиться за линию фронта. При переходе в районе Невеля Ленинградского шоссе, густо забитого немецкими войсками, Машеров и его товарищи были схвачены фашистами.
— Комиссар! Большевик! — кричал по-русски офицер, тыкая в пуговицы со звездочками гимнастерки Машерова…
На шоссе Пустошка — Себеж — огромная колонна военнопленных. По бокам — овчарки и конвоиры с автоматами на изготовку. Гортанные властные голоса:
— Шнель! Шнель!
Злобный собачий лай. Выстрелы. Короткая расправа с пытавшимися броситься в лес или ранеными, упавшими от изнеможения.