И мне это понравилось. Не знаю, из-за самой ли игры или просто потому, что я находился рядом с ней. И еще я удивился, насколько близки мне как будто бы стали эти Кларисса, Бетти и Адам, после того как я понаблюдал минут пятнадцать за каждым из них.
На протяжении всего дня Старгерл роняла монетки. Можно сказать, она была настоящим Джонни Яблочное Семечко[4], только с мелочью: цент тут, пятицентовик там. Швыряла их на тротуар, клала на полку или на лавку. Даже четвертаки.
– Не люблю мелочь, – сказала она. – Она так… звякает.
– Ты представляешь, сколько так могла выбросить за год? – спросил я.
– А ты видел лица маленьких детей, когда они видят цент на тротуаре?
Когда мелочь в ее кошельке закончилась, мы поехали обратно к «Майка-моллу». По пути она пригласила меня к себе домой.
22
Арчи утверждал, что семейство Карауэй – совершенно обычные люди, но я все еще не мог представить, что Старгерл живет в обычном доме. Я ожидал увидеть сцену из жизни хиппи 1960-х. «Занимайтесь любовью, а не войной» и все такое. Мать в длинной юбке и с цветами в волосах. Отец с пышными бакенбардами, постоянно вставляющий в речь словечки вроде «Клево» и «Точняк, чувак!». Плакаты с «Грейтфул Дэд». Лампы с психоделическими абажурами.
Поэтому я на самом деле удивился. Ее мать в шортах, в безрукавке и босиком сидела за швейной машинкой, работая над русским крестьянским костюмом для постановки в Денвере. Мистер Карауэй стоял снаружи на стремянке и красил подоконники. Никаких бакенбард – да и почти вообще волос. Их дом мог принадлежать кому угодно. Мебель из гнутой лакированной древесины, коврики на половицах, юго-западные нотки: свадебная ваза в стиле анасази, репродукция Джорджии О’Кифф. Ничего такого, что бы сразу кричало: «Видишь? Вот откуда она такая!»
То же и с ее комнатой. Если не считать сине-желтого домика для Корицы в углу, то она могла бы принадлежать любой старшекласснице. Я встал в двери.
– Что? – спросила она.
– Удивляюсь, – ответил я.
– Чему?
– Я представлял твою комнату другой.
– Какой?
– Ну, не знаю. Более… похожей на тебя.
Она усмехнулась.
– Припорошенной вырезками заполнителей из газет? Материалами для открыток?
– Ну, что-то вроде того.
– Так это все в моем кабинете, – сказала она, выпуская Корицу, которая тут же шмыгнула под кровать. – А это моя комната.
– У тебя есть кабинет?
– Ага.
Она засунула ногу под кровать, а когда вынула, на ней сидела Корица.
– Мне хотелось, чтобы у меня было целиком мое место, где я могла бы работать. Поэтому я раздобыла себе такое место.
Корица выбежала из комнаты.
– И где оно?
Она приложила палец к губам.
– Секрет.
– Уверен, один человек точно об этом знает, – сказал я.
Она приподняла бровь.
– Арчи.
Она улыбнулась.
– Он говорил о тебе, – сказал я. – Ты ему нравишься.
– Он для меня много значит. Он мне как дедушка.
Осматривая комнату, я остановил взгляд на двух любопытных вещах. Первой была деревянная чаша, в которой лежали волосы соломенного цвета.
– Твои? – спросил я.
Она кивнула.
– Для птиц. Строительный материал для гнезд. Я выношу их весной. Я так делаю с детства. На севере больше дел, чем здесь.
Другая любопытная вещь стояла на книжной полке. Это была крохотная повозка размером с мой кулак, сделанная из дерева и похожая на старинную игрушку. Она была загружена мелкими камешками вроде гальки. Еще несколько камешков лежали у колес повозки.
Я показал на нее.
– Собираешь камешки, или что?
– Это моя повозка счастья, – ответила она. – Вообще-то ее можно было бы с тем же успехом называть повозкой несчастья, но я предпочитаю счастье.
– И в чем ее смысл?
– Показать, как я себя чувствую. Когда что-то делает меня счастливой, я кладу в повозку камешек. Если что-то делает меня несчастной, то вынимаю. Всего камешков двадцать.
Я насчитал три на полке.
– Значит, в повозке сейчас семнадцать?
– Верно.
– Значит, сейчас ты довольно счастлива?
– Снова верно.
– А какое было самое большое число камешков в повозке?
– Ты только что посчитал, – лукаво улыбнулась она.
Теперь они мне уже не казались кучкой камешков.
4
Джонни Яблочное Семечко (