Но перед чернокожими «дублеными загривками» всего лишь армейский капитан с блестящими хромированными шпалами на лацканах воротника. Перед ними какой-то нелепый офицер из крыс в чистом комплекте обмундирования, какое носят в Америке, в черных кожаных форменных ботинках, начищенных до блеска, и с пистолетом 45-го калибра в наплечной кобуре из черной кожи. В пистолет вставлена обойма, но им не видать, что патронов в обойме нет — на том ненавязчиво настоял командир Бе Дан.
Я — армейский капитан, сопровождаю лицо, подозреваемое в причастности к Вьетконгу, безобидного на вида папасана с руками, связанными за спиной. Помогает мне лейтенант арвинских рейнджеров. Лейтенант вооружен старым пистолетом-пулеметом «Томпсон», и у него нет руки.
Чернокожие хряки и не думают отдавать мне честь. Засранцы. Привлечь бы их на хер за непроявление воинской вежливости.
Чернокожие хряки несут свои М16, перекинув ремни через плечо, но винтовки на боевом взводе. Они тщательно всматриваются в лица всех гражданских. Ищут проблеск АК-47 в любом недружелюбном глазу.
Появляется наша проводница, агент-связник Фронта — улыбчивая девчушка-подросток в зеленых шортах, босая, в потрепанной старой рубашке цвета хаки с тусклыми орлами на петлицах — знаки различия «полного быка», полковника морской пехоты. Правое колено у девчушки — изуродованный кусок мяса, усыпанный красными шрамами от грубых хирургических швов. Нас она не приветствует, даже не подходит. На нас она не обращает внимания. Хромает себе резвенько, в десяти ярдах[225] перед нами, и тащит большой тюк с нестиранным бельем, удерживая его в равновесии на голове.
Деревня Кхесань изрядно разрослась с тех пор как я в последний раз вылезал туда трусы проветрить. Это настоящий цирк с верещащими велорикшами, трехколесными «Ламбреттами», уличными попрошайками и детишками всех возрастов.
Жалкие беженцы сидят на корточках в будках, сооруженных из краденой фанеры, краденого картона и краденого брезента. Но на палубе не так много американских военных, как было в старые плохие времена. С тех пор как оперативная база Кхесань была оставлена, из американцев в этой зоне тактической ответственности бывает лишь персонал небольших гарнизонов при вертолетодромах и базах огневой поддержки.
Следуя за связником, мы идем по деревенскому черному рынку. Здесь энергичные капиталисты, привыкшие говорить быстро и путешествовать налегке, торгуют краденым военным снаряжением и добром из солдатских лавок, разложенным на расстеленных пончо: сухпай, фотоаппараты «Кодак инстаматик», сухие завтраки «Коко-Пафф» и дорогие гонконгские часы, которые отдают оптом по два доллара за дюжину.
Двое арвинских сержантов из армии, девиз которой «грабь давай, опосля повоюем», спорят со старой мамасаной по поводу цены на бронзовую статуэтку буддистской богини милосердия, отлитой из расплавленной гаубичной гильзы. Старая мамасана в этой схватке — как рефери на ринге, она тычет в обоих мужиков маленькими костлявыми кулачками, безостановочно говорит и угрожает им смертельным насилием. Реально крутая курва старая.
Старикан в широкополой шляпе австралийской армии преграждает мне путь. Улыбается беззубыми деснами и хохочет как сумасшедший. Вся шея его покрыта уродливыми шрамами. Сумасшедший смахивает муху с лица и продолжает хохотать, смех его странный и булькающий. Лучше зрителя во всем мире не найдешь, развеселить его легко, но вот глядит он все это время на меня как-то по-особенному, так же, как жители деревни Хоабинь глядели весь первый год моего плена, с той же смесью страха, восторга и желания убить, как будто я и не человек совсем, а какая-то диковинная ядовитая змея.
Сумасшедший протягивает маленького стеклянного Будду и выбрасывает три пальца; тридцать пиастров. Он издает жуткие звуки откуда-то из глубины глотки, как будто пытается заговорить.
Смеющегося сумасшедшего грубо отпихивает удивительно соблазнительная, поразительно сексуальная девчушка-подросток с черной повязкой на глазу. У девчушки стройное тело, но груди уморительно большие. Груди у нее объемные, распухшие, и торчат, выпирая из тела, как носы черных линкоров. Она вся в черном, и на голове ее черная шаль.
За этой красивой девчушкой пристроился, молча и незаметно, маленький мальчуган, который только что научился ходить, крохотным кулачком он вцепился в штанину черных пижамных брюк девчушки, а она таскает его за собой и, похоже, даже не замечает его присутствия.