Снайперы целятся в нас. Каждый выстрел превращается в слово, вылетающее из уст Смерти. Смерть обращается к нам. Смерть хочет рассказать нам смешной секрет. Мы вправе ее не любить, но она нас любит. Виктор Чарли крут, но он никогда не врет. Оружие говорит правду. Оружие никогда не говорит: «Прими за шутку». Война отвратительна, ибо истина бывает безобразной, а война говорит все как есть.
Я громко произношу: «Бог! Мы с тобою заодно, понял?»
Я направляю курьерской почтой указания в свою личную зону тактической ответственности, которая простирается до рубежей моей кожи. Дорогие ступни, ступайте осторожно, как по тюльпанному полю. Яйца, болтайтесь, где положено. Ноги, не джонуэйнствуйте. Мое тело пригодно для выполнения своих обязанностей. Я и впредь намереваюсь содержать свое тело в том отличном состоянии, в каком мне его выдали.
Нарушая тишину, охватившую сердца, мы обращаемся к своему оружию, оружию оборотней, и наше оружие отвечает нам.
Ковбой прислушивается к моему бормотанию:
— Джон Уэйн? А Джокер прав! Все понарошку. Это просто кино с Джоном Уэйном. Джокер может быть Полом Ньюманом.[122] Я буду лошадь.
— Ага.
Бешеный Эрл подхватывает: «Можно, я буду Гебби Хейс?»[123]
— С. А. М. Камень будет камнем, — говорит радист Донлон.
Алиса отзывается:
— Я буду Энн-Маргрет.[124]
— Скотомудила может бешеного буйвола сыграть, — говорит Статтен, главный третьей огневой группы.
Стены содрогаются от волчьего хохота.
— А кто будет индейцев играть?
Маленький злобный народец тут же заявляется на кинопробы — справа от нас пулеметная очередь вгрызается в стену.
Лейтенант Недолет жестом собирает командиров отделений — поднимает вверх правую руку и крутит ею. Три командира отделений, включая Бешеного Эрла, бегом устремляются к нему. Он что-то говорит им, указывает на стену. Командиры бегут обратно к своим отделениям, чтобы довести информацию до командиров огневых групп.
Лейтенант Недолет свистит в свисток, и мы все бежим вперед, летим, как толстозадые птицы. Так не хочется этого делать. Нам всем страшно. Но отстанешь — окажешься один. Твои друзья куда-то идут, и ты должен идти с ними. Ты больше не личность. Тебе больше не надо быть самим собой. Ты часть атакующей массы, всего одна зеленая единица в цепи зеленых единиц, и ты бежишь к бреши в стене Цитадели, через громкий шум и разрывы металла, бежишь, бежишь, бежишь… и не оборачиваешься.
Мы, как оборотни с оружием, бежим, задыхаясь на ходу. Мы бежим так, будто нам не терпится нырнуть во тьму, которая уже разверзлась, чтобы нас поглотить. Что-то оборвалось, и пути назад уже нет. Мы перебегаем через разрушенную стену. Мы бежим быстро и не намерены останавливаться. Ничто не в силах нас остановить.
Воздух разрывается.
Палуба плывет под ногами. Ноги вязнут в асфальте, как в пляжном песке.
Зеленые трассеры рассекают небо.
Пули бьют по улице. Пули кудахтают, как выводок вспархивающих куропаток. И — искры. Ощущаешь силу удара, с которым пули бьют в кирпичи. Каменная крошка жалит лицо.
Другие люди говорят тебе, что делать.
Не стоять, не стоять, не стоять. Если прекратишь движение, если остановишься, то сердце твое перестанет биться. Твои ноги как механизмы, которые заводят тебя как игрушку. Если ноги перестанут двигаться, завод твоей тугой пружины кончится, и ты свалишься безжизненным мешком.
Кажется, ты в силах и всю Землю кругом обежать. Асфальт превращается в батут, и ты становишься быстр и ловок, как зеленый камышовый кот.
Звуки. Рвется картон. Машины сталкиваются лоб в лоб. Поезда сходят с рельсов. Стены обрушиваются в море.
Над головой роятся металлические шершни.
Картинки: черные зрачки автоматов, холодные зрачки автоматов. Картинки мигают и расплываются, стена, крохотные человечки, разбитые камни.
Не стоять, не стоять, не стоять…
Ноги несут тебя вверх… Вверх… Через обломки стены… Вверх… Вверх… Тебе уже это нравится… Лезешь наверх, ты больше не человек, ты зверь, ты чувствуешь себя Богом… Ты воешь: «Умри! Умри! Умрите все, уроды! Умри! Умри! Умри!»
Шершни роем набрасываются на тебя — ты от них отмахиваешься.
Ботинки скрипят по истолченным камням. Снаряжение шлепает, клацает, бренчит. Слышна чья-то ругань.
— У, черт!
Не стоять.
Бойскаутская рубашка просолилась от пота. Соленый пот заползает в глаза и на губы. Указательный палец правой руки лежит на спусковом крючке M16. «Вот он я, — говоришь сам себе, — вот он я, с винтовкой, набитой патронами. Сколько патронов осталось в магазине? Сколько дней до ротации домой? Что же так много всего на мне понавешано? Где же они? И где же мои ноги?»
122
123
124