— Где ты взял этот значок, морпех? — На лице полковника появляется страдальческое выражение. — Разве ты не любишь страну свою, сынок?
— Ну…
— Веришь ли ты, что Соединенные Штаты должны дозволять вьетнамцам вторгаться во Вьетнам лишь потому, что они здесь живут? — Крыса-полковник с видимым усилием пытается вернуться в хладнокровное состояние. — Веришь ты в это?
У меня сейчас плечи отвалятся. Ноги уже отнимаются.
— Никак нет, сэр. Мы должны забомбить их обратно в Каменный век… сэр.
— Сознайся, капрал, сознайся, ты ведь хочешь мира.
Я исполняю для него «Короткую паузу».
— А полковник разве не хочет мира… Сэр?
Полковник медлит с ответом.
— Сынок, нам всем следует не терять головы до тех пор, пока эти пацифистские поветрия не рассеются. Я от своих парней лишь одного требую — чтобы они выполняли мои приказы, как повеления господни.
— То есть, ответ отрицательный… Сэр?
Крыса-полковник пытается придумать, чего бы такого еще более вдохновляющего сказать, но весь свой запас он уже исчерпал. А потому говорит:
— Ты должен снять этот значок, морпех. Это противоречит требованиям уставов и наставлений. Или ты его немедленно снимешь, или будешь держать ответ перед начальством.
Где-то наверху в раю, где морпехи на страже, Джим Нейборс[146] в обмундировании Гомера Пайла распевает: «Монтесумские чертоги, триполийцев берега…»
— Морпех!
— Так точно, сэр!
— Сотри эту улыбку с лица!
— Ай-ай, сэр!
— Командующий корпуса морской пехоты приказал защищать свободу, разрешая вьетнамцам жить как американцам поелику возможно. И, пока американцы находятся во Вьетнаме, у вьетнамцев должно быть право выражать свои политические убеждения без страха перед репрессиями. А потому повторяю еще раз, морпех — сними этот пацифистский значок, или я обеспечу тебе срок в Портсмутской военно-морской тюрьме.
Я стою по стойке «смирно».
Крыса-полковник по-прежнему спокоен.
— В отношении тебя, капрал, я новый приказ составлю. Я лично потребую, чтобы твой начальник тебя в хряки заслал. Покажи свои жетоны.
Я вытаскиваю свои жетоны и срываю с них зеленую маскировочную ленту, которой они обмотаны. Крыса-полковник записывает в зеленый блокнотик мои имя, звание и личный номер.
— Идем-ка со мной, морпех, — говорит крыса-полковник, засовывая зеленый блокнотик обратно в карман. — Хочу показать тебе кое-что.
Я подхожу к джипу. Для пущего эффекта крыса-полковник выдерживает драматическую паузу, а затем стягивает пончо с некоего крупного предмета на заднем сиденье. Этот предмет — младший капрал морской пехоты, скрюченый в позе зародыша. Шея младшего капрала исколота — много-много раз.
Крыса-полковник ухмыляется, обнажая вампирские клыки, делает шаг ко мне.
Я бью ему в грудь деревянным штыком.
Он замирает на месте. Переводит глаза вниз на деревянный штык. Смотрит на палубу, потом на небо. Неожиданно проявляет жгучий интерес к своим часам.
— Я … Э-э … Не могу больше тратить времени на столь непродуктивное общение… И вот еще что — постригись!
Я отдаю честь. Крыса-полковник мне отвечает. Мы по-дурацки держим поднятые руки, пока полковник произносит:
— Когда-нибудь, капрал, когда ты станешь чуток постарше, ты поймешь, каким наивным...
Голос крысы-полковника срывается на слове «наивным».
Я ухмыляюсь. Он отводит глаза.
Мы оба четко отрываем руки от головных уборов.
— Всего хорошего, морпех, — говорит крыса-полковник.
И, закованный в броню своего высокого чина, жалованного ему конгрессом, полковник возвращается к своему «Майти Майту», залезает в него и уезжает, увозя с собой обескровленного младшего капрала.
«Майти Майт» крысы-полковника срывается с места, оставляя на дороге следы покрышек — столько проговорили, а он даже подвезти меня не захотел.
— Так точно, сэр! — говорю. — Как все хорошо сегодня, сэр!
Война продолжается. Бомбы продолжают падать. Маленькие такие бомбочки.
Часом позже водитель 2,5-тонного грузовика бьет по тормозам.
Я забираюсь в кабину к водителю.
Всю дорогу до Фубая, подскакивая на выбоинах, водитель грузовика рассказывает мне об изобретенной им математической системе, с помощью которой он сорвет банк в Лас-Вегасе, как только вернется обратно в Мир.
Водитель болтает, солнце садится, а я думаю: пятьдесят четыре дня до подъема.
Остается сорок пять дней до подъема, когда капитан Январь вручает мне листок. Капитан Январь что-то мямлит насчет того, что он надеется, что мне повезет, и убывает на хавку, хотя время вовсе не обеденное.