Алиса глубоко постиг душу хитроумного народца, привыкшего бороться за выживание в этом темном лесу — стойких бойцов, непривычно крохотных призраков с железным стержнем внутри, бронзовыми яйцами, невыразимым мужеством и полным отсутствием совести. Это на вид они маленькие, но дерутся в полный рост, и пули их не меньше наших.
Ходят слухи, что многие из тех морпехов, что по своей воле становятся в голову колонны, подсознательно желают умереть. Некоторые хотят почувствовать себя героями, ну, а если ты весь выход прошел в голове, да еще и жив остался — ты и в самом деле герой. Некоторые ребята сами себе охренели до такой степени, что им уже наплевать и на то, что они сами творят, и что с ними вытворяют. Но Алиса ходит в голове, потому что балдеет от того, что он в центре внимания. «Само собой, страшно, — сказал он мне однажды, когда мы выкурили где-то по тонне дури на каждого. — Но я стараюсь этого не показывать». Алисе нужны именно такие моменты, когда он имеет возможность заглянуть туда, что он сам называет «по ту сторону».
Алиса замирает. Правая рука сжимается в кулак: «Внимание!»
Все органы чувств Алисы включаются на полную. Он выжидает. Невидимые птицы мечутся с дерева на дерево. Алиса усмехается, прячет в ножны мачете, поднимает на плечо гранатомет М79. «Блупер» похож на игрушечное охотничье ружье — такой он уморительно маленький.
Вековые деревья молчат, они — как зеленый нефритовый храм с колоннами из красного дерева по двести футов[159] в высоту, со сросшимися корнями, переплетенными ветками, с толстыми чешуйчатыми лианами, которые обвивают непоколебимые стволы.
Адреналин ударяет в голову.
Алиса пожимает плечами, опускает гранатомет, поднимает вверх два больших пальца — его обычный знак «Чисто!». Он словно говорит нам: «Я крут настолько, что даже ошибаюсь по делу».
Правая рука Ковбоя снова рассекает воздух, и мы, поправив навешанное на нас снаряжение так, чтоб поменьше резало, двигаемся дальше, бурча себе под нос и ругаясь. Наши мысли снова уплывают в эротические сны о торчащих сосках Мэри-Джейн Гнилописьки и в Мечту о великом пореве дома, в черно-белое любительское кино, в котором наши воспоминания несколько отличаются от того, как все было на самом деле, к ярким акварельным картинкам славного дня вылета домой, дата которого обведена красным кружком на календаре любого старика. Она у каждого своя, но смысл ее един для всех — «Домой!».
Алиса снова останавливается. Его рука в перчатке дотягивается до огромной желтой орхидеи и вырывает ее из сплетений лиан. Став по стойке «смирно», Алиса вставляет жирный, сочный стебель в кожаную петлю на своем жилете из шкуры бенгальского тигра. Спереди на жилете эти петли пришиты в несколько рядов, и в них болтаются две дюжины гранат для М79.
Алисина синяя холщовая хозяйственная сумка болтается у него на плече. Сумка вся испещрена картинками, автографами, похабными рисунками и человечками — по числу убитых солдат противника на личном счету Алисы.
На синей холщовой хозяйственной сумке — уже начавшие выцветать черные печатные буквы: «Кабаны Дельта 1/5. Мы торгуем смертью, и если я пойду и долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо я сам есть зло», и совсем свежая надпись «Не стрелять — старик» с пририсованной картинкой: каска на паре ботинок.
Продвигаясь по узкой тропе, Алиса мурлычет себе под нос: «Заходи — будешь сыт и пьян… к Алисе в ресторан…»
Ковбой останавливается, поворачивается, срывает с головы заляпанный перламутровый «стетсон».
— Привал.
Зеленые морпехи из зеленой машины, рассаживаемся на обочине.
— Надо бы вьетконговскую пряжку для ремня засувенирить. — говорит Донлон, наш радист. — Серебристую такую, со звездой. Надо что-нибудь путное домой привезти, а то гражданские там еще подумают, что я тут был крысой штабной, все это время на машинке стучал. Я ведь, типа старик уже — тридцать девять до подъема.