Наземная атака представляла собой лишь разведку боем. Наша бравоватая контратака привела лишь к бесполезной потере времени и добрых хряков. Могила уже отдал приказ отступать нашим стрелковым ротам на флангах. База в Кхесани могла бы пасть в последний день своего существования, не прилети B-52. Бомбардировщики густо засыпали участок за сотню ярдов[187] от наших заграждений блокбастерами по две сотни фунтов,[188] и в очередной раз спасли нас, на хер.
А Бобер, рассказывает мне Д. А., будет представлен к «Серебряной звезде» за героизм под огнем противника, потому что утверждает, будто лично возглавил контратаку. И еще Бобер получит «Пурпурное сердце» за мучительное ранение в рот, полученное в ожесточенной рукопашной схватке с элитными северовьетнамскими бойцами. И, наконец, Могила планирует подать рапорт о производстве Бобра в штаб-сержанты за отличную службу.
Папа Д. А. спрашивает у меня, как я, и точно ли я не ранен, а в это время мимо шлепают Могила с Бобром. Бобер пялится на меня, он немного горд собой и много лыбится. Эдди Хаскелл с Куском следуют за ним в трех шагах. Эдди Хаскелл одаривает меня реально злобным взглядом — так ему кажется — и выставляет средний палец.
Могила обнимает Бобра за плечи и произносит: «Ох, и люблю ж я посмотреть, как руки с ногами разлетаются!» Бобер все кивает и кивает, пытается улыбнуться, гримасничает от боли, и мы с Папой Д. А. успеваем заметить толстую черную нитку, стягивающую кончик Боберовского языка. Папа Д. А. ничего не может понять, когда я начинаю ржать так, что можно живот надорвать.
Бобер недоуменно глядит на нас, и я разрываюсь от смеха.
Соленый капрал из третьего взвода засувениривает нам пару банок теплого пива. В мою банку попала земля, но мне насрать, у меня самого земля на зубах скрипит. Меня сейчас одно лишь волнует — восходящее солнце глаза режет. Так хочется заползти в свой «конекс» и проспать там тысячу лет.
Папа Д. А. помогает мне встать на ноги. Но прежде чем забраться обратно на периметр, мы с Папой Д. А. поднимаем тост за вьетконговского хряка, лежащего мертвым на палубе у наших ног, за вражеского субчика с такой высокой мотивацией, что он нокаутировал меня, жирного американского засранца, даже после того, как я его и продырявил, и грохнул, и похерил, и убил так много, много раз.
Я говорю: «Этих людей не победить, Д. А. Мы можем их убивать — время от времени, — но победить не сможем никогда».
Папа Д. А. сминает пустую пивную банку в руке и швыряет ее в сторону. Глядит на меня и говорит: «Именно так».
Где-то в стороне санитар произносит: «Этот — живой еще. Остановите кровотечение и удалите с раны грязь».
Сражение — позади, я раздеваюсь догола и скрючиваюсь в «конексе», и меня мучают кошмарные сны про вьетконговцев.
Всех вьетконговцев сгоняют в кучу под угрозой расстрела, им промывают мозги, накачивают до отказа героином, потом увозят в кремлевские подвалы, где злодейские ученые-коммунисты вживляют им в затылки крохотные контрольные датчики.
Вьетконговские землепашцы — как земля сама, и тела их тоже из земли. Вьетконговцы владеют волшебной силой, которая позволяет им впитываться в землю и пропадать из вида.
Словно желтые акулы, вьетконговцы плавно скользят сквозь океан из коричневой азиатской земли. С холодными глазами, лишенными век, с глазами хищников, вьетконговцы бесшумно проплывают прямо у нас под ногами, готовясь нанести удар.
Вьетконговцы топают прочь от Кхесани, унося с собою головы, руки и ноги. Когда они возвращаются в свои деревни, они рассаживаются в тени, а их симпатичные вьетконговские подружки пришивают обратно оторванные осколками конечности, орудуя огромными иглами и толстыми черными нитками, и обматывают их бинтами из листьев. По ночам симпатичные вьетконговские подружки залечивают раны с красными краями и черными стежками с помощью трав и корня дикого банана, плошек с горячим рисом и кучи поцелуев.
Американцы заполняют землю вьетконговскими костями, реально заполняют — до отказа, полностью — так, чтобы вьетконговские землепашцы не смогли отыскать ни унции земли, где посадить рисовый росток. Вьетконговцы отказываются капитулировать, предпочитая помирать с голода. Кости помирающих с голода вьетконговцев все накапливаются и накапливаются, покрывают собой всю поверхность Вьетнама, и растут все выше и выше, пока не затмевают солнце.
Американцы боятся наступившей темноты, а потому уходят из Вьетнама и объявляют о своей победе.