И вот однажды, безлунной ночью, когда ничто не может высветить их волшебные дела, вьетконговские кости сами собой собираются и превращаются в людей. И вот уже, болтая и смеясь, вьетконговцы снова могут ходить, держась за руки, по своей собственной земле, земле их предков.
В своем кошмарном сне вижу друга своего Ковбоя, с простреленными ногами, отстреленными яйцами, без одного уха. Пуля, пробившая щеки, вырвала прочь его десны. Снайпер, засевший в джунглях, отстреливает от Ковбоя куски. Этот снайпер уже уделал Алису, здоровенного чернокожего головного, и изувечил двух морпехов, которые отправились спасать Ковбоя — Дока Джея и салагу Паркера. Снайпер отстреливает от Ковбоя куски, чтобы остальные в отделении попытались его спасти, а снайпер тогда получил бы возможность убить нас всех, и Ковбоя тоже.
И вот, в очередной раз, в моем кошмарном сне, Ковбой глядит на меня застывшими от страха глазами, и тянет ко мне руки, будто хочет что-то сказать, и я выпускаю короткую очередь из «масленки», и одна пуля попадает Ковбою в левый глаз и вырывается наружу через затылок, выбивая куски волосатого мяса, влажные от мозгов. И вот уж мертв Ковбой, и голова его пробита.
Клац. Клац-клац.
Что за звук? Я просыпаюсь. Хватаюсь за оружие. Должно быть, Бледный Блупер. Бледный Блупер пришел, чтобы кишки мне выпустить.
Клац. Клац-клац.
Я пытаюсь отыскать источник этого клацанья, и вижу Папу Д. А. внутри пустого «конекса» через несколько ящиков от того, что рядом со мной. Папа Д. А. сидит на корячках в темноте и стреляет себе в голову из незаряженного пистолета 45-го калибра.
Я залезаю в серый металлический контейнер для воздушных перевозок, четыре-на-четыре фута.[189] Усаживаюсь на корточки в тень. Ничего не говорю.
На лицо его не смотрю. Папа Д. А. будто сошел с плаката, зазывающего в морскую пехоту, у него квадратный подбородок, волосы стального цвета и ровно подстриженные усы. Но сейчас лицо его лоснится от пота и искажено. Глаза его безумны. Он похож на пьяного, который вот-вот заплачет. Но он не заплачет.
Папа Д. А. — служака, профессиональный морпех, но там просто вышло так, что он однажды взял и порешил им стать, а потому он все же почти нормальный человек. И с тех пор как Донлон уехал обратно в Мир, и я утратил последнюю связь с реальностью, Папа Д. А. — мой лучший друг.
Я боюсь помереть в одиночестве, но еще больше боюсь ехать домой.
Где-то с месяц назад мы с Д. А. ехали в охране колонны с «Кока-Колой». Нас с Д. А. и одним из его отделений подвозил до места трехосник с пулеметом 50-го калибра.
Мы катили через одну из деревушек, что стоят по обе стороны шоссе номер 1, и состоят из тесно составленных картонных домиков. Гуки копались в мусорных кучах в поисках какой-нибудь еды.
Мы увидели гучонка, который попытался съесть кусок пенопласта, и нам стало смешно, потому что гучонок откусил кусочек, скривился, выплюнул, а потом снова укусил.
Отделение давило на массу, разлегшись на двойном слое мешков с песком на дне грузовика. Мы с Папой Д. А. стояли у пулемета и пялились на гуков.
Как в цветном кино, мимо нас текла процессия из тощих гуков с белыми коническими шляпами на головах, квадратных пятен воды на рисовых чеках и полутонных буйволов с бронзовыми кольцами в носах, арвинских рейнджеров в красных беретах и боевых групп шлюшек-малолеток, которые на мгновения приоткрывали для нас свои сиськи с сосками острыми как пчелиные жала, и мы глядели на крестьян, которые, согнувшись пополам и стоя по колено в воде на полях, тягали из земли рисовые побеги.
Я руками ел фруктовый компот из одногаллоновой[190] банки, копаясь пальцами в липких фруктах и выбирая вишенки.
Колонна замедлила ход в деревушке, и тут подбегает гучонок-уродец с «волчьей пастью», торгует ломтиками ананаса на зубочистках. «Ты дать мне одну сигарету! Ты дать мне одну сигарету!»
И вдруг этот славный уродец зашвыривает свою картонную коробку, полную ананасных ломтиков, прямо в грузовик.
Папа Д. А. в тот момент стоял у пулемета. Разворачивает его, и все его тело начинает сотрясаться от «бум-бум-бум-бум-бум-бум-бум», и пацанчик взорвался и разлетелся по всей обочине, как искромсанный цыпленок.
А потом трехосник разорвался на части, и мы с Д. А. взмыли вверх, а отделение засосало в вихревую воронку из полупрозрачного черного огня, а потом — раз! — все кончилось, и вот уже Папа Д. А. стал помогать мне подняться и уйти с дороги.
Я крепко ударился головой о дорогу. Папа Д. А. поднял меня, и я выплюнул щебенку, а на палубе повсюду вокруг были куски людей. Некоторые куски шевелились, некоторые — нет. Все куски горели. Трехосник валялся на боку, он горел, и все бойцы из отряда Папы Д. А. представляли собой удивительные создания без ног и без яиц.