Джонни-Би-Кул смотрит, как буйвол ест. Бу лениво перемалывает корм, а Джонни-Би-Кул угощает меня палочкой сахарного тростника.
Мы с Джонни-Би-Кулом сидим рядышком под светом луны, шумно посасывая сахарный тростник. Джонни-Би-Кул вдохновляет буйвола на продолжение трапезы, вытащив маленькую бамбуковую флейту и наигрывая напев прямо под ухом у буйвола.
Больше ничего не слыхать, лишь тихо и ритмично пощелкивает машинка Сонг.
На следующее утро, на рассвете, Сонг, Джонни-Би-Кул и я вместе с другими жителями деревни отправляемся на рисовые поля собирать урожай.
В Алабаме, еще мальчишкой, я мог от рассвета до заката таскать девятифунтовый[197] джутовый мешок, собирая хлопок, чтоб заработать чуток деньжат и спустить все потом на окружной ярмарке в дурацких играх.
Если щипал раньше хлопок, то когда начинаешь собирать рис, прежде всего понимаешь, что боль ударяет в поясницу совершенно там же. Через десять часов под солнцем мой революционный энтузиазм уже далек от надлежащего. Размяк я, бросив земледелие и уйдя драться на войне.
Как же здорово повозиться руками в земле, даже если земля эта — ил.
Бью ногой по воде, обдаю ею утку, гребущую лапами неподалеку, и размышляю о правоте лозунга Дядюшки Хо: «Рисовые поля — поля сражений». Ни от кого я не слыхал таких слов дома, в Алабаме, но кто-нибудь должен был так сказать, потому что мы там вели такую же войну — выращивай, чтоб есть, ешь, чтобы жить.
В этом мире, где нет супермаркетов, землепашцы — как азиатские минитмены,[198] с мотыгой в одной руке и винтовкой в другой, а рис — это жизнь сама, Божий камень драгоценный, а голод посреди рисовых полей — как военное поражение. Каждая посевная — новая кампания в нескончаемой войне, в этой войне с водой, погодой и землей, в этой борьбе за жизнь, которую кое-кто ведет и с корнями пней.
Дровосек фыркает, выражая недовольство по поводу моей техники сбора урожая, подходит ко мне вплотную сзади, грубо хватает меня за кисть. Он показывает, как правильно держать луой хай, рисовый серп с кривым лезвием, как собирать в руку пучок побегов, тяжелых от рисовых зерен, как чиркать по пучку под водой у корней, быстрым, но плавным и уверенным движением, чтобы не стрясти ни одного тускло-золотистого зерна. Рисовое зернышко все равно что капля крови.
Пытаясь выглядеть кондиционно, я срезаю еще несколько пучков, бредя по колено в мутной воде, наступая на колючую рисовую стерню.
Дровосек внимательно за мной наблюдает, потом говорит: «Когда-нибудь, Баочи, ты услышишь, как растет рис. Когда-нибудь. Может быть». Неодобрительно фыркнув, он вскарабкивается на дамбу и уходит.
Рисовые серпы мелькают вверх-вниз, поблескивая на солнце. Кажется, что находишься в огромной машине, которая жужжит и потрескивает. Каждый сборщик укладывает срезанные ростки на согнутую в локте руку. Когда наберется достаточно, пучок обвязывается бечевкой и укладывается на изрядно истоптанную дамбу, где их подбирают деревенские дети и относят молотильщикам, которые оббивают ростки руками, вымолачивая зерна. Потом зерна перетирают, удаляя шелуху, и подбрасывают в воздух на плоских плетеных корзинах, пока тоненькие пленочки не уносятся ветром.
Жители Хоабини, землепашцы, по колено залезшие в чековую грязь, работают в желтой солнечной духовке день напролет, от рассвета до заката, и при этом и болтают, и смеются. Иногда поют. Мужчины, женщины и дети работают в гармонии с Кса, землей, потому что притяженье земли велико. Там, в Мире, фермеры встречаются все реже, как и ковбои, и американцы не уважают больше ни землю, ни тех, кто трудится на ней. В Хоабини древний союз прошедших веков, земли и землепашцев по-прежнему крепок.
Пацан-посыльный прибегает по дамбе — мальчонка в линялой желтой футболке с надписью «ЭЛВИС — КОРОЛЬ». Он вручает Дровосеку крохотный конверт.
Дровосек благодарит юного посыльного, вскрывает конверт, одобрительно кивает, пишет шариковой ручкой краткий ответ на обороте конверта и возвращает конвертик мальчику.
Мальчик отдает честь и беглым шагом выдвигается по дамбе.
Пацаны-посыльные целый день прибывают вот так к Дровосеку, каждый час или вроде того.
По три-четыре раза в день артиллерийские снаряды пропарывают небо над нашими головами и пыхтят себе дальше поражать какую-нибудь цель в горах. Мы не обращаем на них внимания — разве что недолет порой случится.
198
Минитмены (