Наконец, еще одна предпосылка будущего теоретического переворота, выявившаяся в период до 1843 г., – это высшая научная принципиальность Маркса. Уже в своей первой публицистической статье «Заметки о новейшей прусской цензурной инструкции» (начало 1842 г.), затем в одной из статей «Rheinische Zeitung» («Передовица в № 179 „Kölnische Zeitung“», июль 1842 г.) и, наконец, в письме к Руге, датированном сентябрем 1843 г. (напечатано в «Deutsch-Französische Jahrbücher»), Маркс страстно выступает за право и обязанность ученого осуществлять подлинно научное критическое исследование истины и в конечном счете прямо связывает это право и эту обязанность с необходимостью борьбы за революционное преобразование мира:
«То исследование истины, которому (согласно цензурной инструкции. – Г.Б.) цензура не должна препятствовать, характеризуется более конкретно – как серьезное и скромное. Оба определения относятся не к содержанию исследования, а скорее к чему-то такому, что лежит вне этого содержания. Они с самого начала отвлекают исследование от истины и заставляют его обращать внимание на какое-то неизвестное третье… Разве не первая обязанность исследователя истины прямо стремиться к ней, не оглядываясь ни вправо, ни влево?.. Истина так же мало скромна, как свет; да и по отношению к кому она должна быть скромна?.. Если скромность составляет характерную особенность исследования, то это скорее признак боязни истины, чем боязни лжи. Скромность – это средство, сковывающее каждый мой шаг вперед. Она есть предписанный свыше исследованию страх перед выводами, она – предохранительное средство против истины».
«Кто должен определять границы научного исследования, как не само научное исследование? По мысли данной передовой статьи, границы науки должны быть ей предписаны. Передовица, таким образом, признает существование „официального разума“, который не учится у науки, а поучает ее и, как некое ученое провидение, устанавливает, каких размеров должен быть каждый волосок в бороде ученого мужа, чтобы он стал воплощением мировой мудрости. Передовица верит в научное вдохновение цензуры». «Философия спрашивает: чтó есть истина? – а не: чтó считается истиной?».
«Мы не стремимся догматически предвосхитить будущее, а желаем только посредством критики старого мира найти новый мир. До сих пор философы имели в своем письменном столе разрешение всех загадок, и глупому непосвященному миру оставалось только раскрыть рот, чтобы ловить жареных рябчиков абсолютной науки. Теперь философия стала мирской… Но если конструирование будущего и провозглашение раз навсегда готовых решений для всех грядущих времен не есть наше дело, то тем определеннее мы знаем, чтó нам нужно совершить в настоящем, – я говорю о беспощадной критике всего существующего, беспощадной в двух смыслах: эта критика не страшится собственных выводов и не отступает перед столкновением с властями предержащими»[193].
Много лет спустя Маркс повторит это определение: «Беспощадность – первое условие всякой критики»[194].
Так вырабатывалась одна из предпосылок новой формы материализма, который его творцы будут характеризовать потом как критический и революционный.
В заключительных словах своего предисловия к «К критике политической экономии» Маркс классически резюмировал это требование к подлинно революционной науке: «У входа в науку, как и у входа в ад, должно быть выставлено требование:
Таковы некоторые особенности того периода в жизни Маркса, когда складывались необходимые предпосылки для грандиозного теоретического взлета, начавшегося весной 1843 г.
Период своей жизни, предшествовавший этому переломному моменту, сам Маркс в предисловии к «К критике политической экономии» описывает следующим образом:
«Моим специальным предметом была юриспруденция, которую, однако, я изучал лишь как подчиненную дисциплину наряду с философией и историей. В 1842 – 1843 гг. мне как редактору „Rheinische Zeitung“ пришлось впервые высказываться о так называемых материальных интересах, и это поставило меня в затруднительное положение. Обсуждение в рейнском ландтаге вопросов о краже леса и дроблении земельной собственности, официальная полемика, в которую г-н фон Шапер, тогдашний обер-президент Рейнской провинции, вступил с „Rheinische Zeitung“ относительно положения мозельских крестьян, наконец, дебаты о свободе торговли и покровительственных пошлинах дали первые толчки моим занятиям экономическими вопросами. С другой стороны, в это время, когда благое желание „идти вперед“ во много раз превышало знание предмета, в „Rheinische Zeitung“ послышались отзвуки французского социализма и коммунизма со слабой философской окраской. Я высказался против этого дилетантства, но вместе с тем в полемике с аугсбургской „Allgemeine Zeitung“ откровенно признался, что мои тогдашние знания не позволяли мне отважиться на какое-либо суждение о самом содержании французских направлений. Тем с большей охотой я воспользовался иллюзией руководителей „Rheinische Zeitung“, которые надеялись более умеренной позицией добиться отмены вынесенного ей смертного приговора, чтобы удалиться с общественной арены в учебную комнату»[196].
195