4) “Анчутка беспятый”, “Наум сорокодум”, “Собачий застрельщик” и “Медвежья наука”, — четыре произведения в одной книжке и в одном роде.
5) “Злодей и Петька”, еще развязнее. Тут прямо ругаются по-русски…
6) “Отставное счастье” и “Два кольца”.
7) “Господин колодник”.
8) “Подосиновики”. — Солдат приходит в отставку домой к жене, которой не видал много лет, и, застав у нее кучу рыжих детей, находит, что это так надо быть, — что это грибки-“подосиновики”.
9) “Чертовщина”, “Путешествие на луну”, “Мудрый судья”. В первом рассказе изображен добрый солдат, который, стоя у молодой хозяйки, слышал, как ее ночью “домовой душил”, — домовой этот был его однополчанин “унтер-офицер”. Второй — о кузнеце, который, приняв к себе издалека хозяйку, “ахтительную красавицу, и с той поры даже с Феклистихой не водился”. Но жена у него “сбежала с Оською Комолым”, а в это время в село пришли солдаты, и “солдат Яшка спознался с старухою”. В третьем рассказе автор касается высших сфер общества — и выводит напоказ солдатам полковых дам, которые представлены невесть какою гадостью.
10) “Всем шильям шило”, рассказ, в котором видим еще другую сторону автора. Тут девка Зайчиха, нарожавшая себе детей неведомо от кого, держит их, как зверят, в пещере и пьет с горя, а когда приходит к ним, то ведет такие речи (44–45): “А нема ж на вас погибели!” — “А бо-дай вас трясца замордовала, бесенята проклятые!” На 46-й: “Щоб тоби хвороба! Бо-дай ты вспухла! Сто вам чортыв!” (47) “Пиячка непотребная; видьма бесстыжая!” и т. д. Если не сальность — то хоть грубость.
11) “Суходольщина” — знакомит нас опять еще с одною стороною направления Погосского: тут есть, так сказать, “тенденция”. Крестьянский мальчик Леша, взятый в лакейскую, в Петербурге, в течение двух лет кое-чему поучился и стал такой, что и студенты, собиравшиеся у его господина, заспорив о чем-нибудь, обращались к этому мальчишке, говоря: “Ну вот посторонний человек: ну говори, как ты об этом думаешь?”
Бедные студенты!
12) “Жизнь без горя, без печали”, — опять образчик в ином роде. — Это уже стихотворная штука, по размеру напоминающая “Конька Горбунка” Ершова; но с такими стихами, каких нет у Ершова. Например:
Не собьемся, братцы, с такты,
Там какая есть у нас,
Все же такта, — ну вот так-то (стр. 7).
Ты пусти меня, желанный,
В море синее гулять,
Воевода ты мой сбранный (8).
Дошло до “взбранного воеводы”, — и идет далее.
13) “Дедушка Назарыч”, — отставной солдат лес караулит и трет табак, “пертюнец”. По скромности или по иным требованиям автор это словцо в одной букве испортил, но зато в другом поправил. Табак “пертюнец” очень понравился дьячку, и этот дьячок, чтобы отблагодарить солдата, приносит “портрет”, который должен служить вывескою для терщика. Чей же это портрет? — Благоволите, читатель, выписать себе от комиссионера военно-учебных заведений эту книжечку и полюбоваться картинкою, напечатанною на 25-й странице, и вы, конечно, узнаете и фигуру и позу. Это мужчина, который нимало не похож на Назарыча, а похож на типическое изображение совсем иного лица. В левой руке у него чаша на высокой ножке, отнюдь не похожая ни на муравленый горшок, ни на иготь, в каких трут табак. В облике нет ничего воинственного, а скорее нечто иконописное — даже древлеписные движки есть на челе, а вокруг головы венчиком расположены буквы, образующие слова: “Отменный табак”. Есть тут намек и на хлеб, но при этом прималевана и бутылка… Всмотритесь в эту картинку, и вы не затруднитесь узнать нечто весьма вам знакомое и, конечно, не поверите, чтобы такую кощунственную штуку мог выкинуть человек русский… Но и этого мало: по игровой фантазии г. Погосского (26), “мальчишка Васютка приткнул свой нос к носу портрета и что сам имел под носом, то и припечатал, — отчего портрет еще живее вышел”.
На этой тринадцатой книжке надо остановиться: здесь, говоря в тоне рассматриваемого нами оригинального писателя, — “чертова дюжина”, далее которой забираться уже невозможно. Даже в тех целях, в которых мы должны были пошевелить ворох нашей новой солдатской литературы, следить за нею неудобно. Дальше приведенных нами тринадцати повестей стоит “Посестра Танька”, — это солдатская Мессалина русского сельского происхождения. “Посестра Танька” из всех книг Погосского самая распространенная и самая расхваленная в свое время критикою. “Посестра Танька” не “посестрие” в раскольничьем смысле, — не “сталая подруга” человека, имеющего свой взгляд на брак, но все-таки держащегося “любве ко единой жене произволения”. “Посестра Танька” г. Погосского держится донжуановского взгляда по истолкованию гр. А. К. Толстого. Раз оскорбленная изменою, она “насмешке жизни мстит насмешкой”. Но quod licet Jovi, non licet bovi;[43] что у графа А. К. Толстого разыгралось в каприз сердца, то у Погосского выразилось простым муженеистовством. Байронизм Погосского годился только на то, чтобы изобразить в героине развратницу, от подробной передачи похождений которой должно отказаться самое беззастенчивое перо. Что здесь описано на одной 53-й странице, того не встретите ни в какой другой современной русской книге. Но все это, невозможное для повторения, не лишено и некоторой тенденции: проститутская практика Таньки, которой “везде было полно”, связана с храмовыми праздниками, причем “всесветная и безответная, неистомная и беспардонная” красавица (86) получает себе и церковника; и тот говорит (83): “и аз аки людие”. Словом, повесть совершенно невозможная для человека, в котором была бы хоть капля жалости к нравственному состоянию читателя.