— Прошу, — протянул ему Вольман портсигар.
— Хм… «Лаки Страйк»… Слишком слабые… Благодарю.
Вольман посмотрел ему в глаза.
— Хотите, чтобы Перчиг положил половину суммы на ваше имя?
— Нет, — удовлетворенно засмеялся Албу. — Я предпочитаю… — он ударил пальцем по правой ладони, — румынские, если можно.
— Я вижу, что мы договоримся, — в первый раз улыбнулся Вольман. Но так спокойно, будто все, что было сказано до этого, был всего-навсего простой, обычный разговор. — А Перчиг? — спросил он.
— Завтра вечером будет спать дома, — сказал Албу. — И было бы неплохо, если бы, когда он снова отправится, меня поставили в известность.
— Я скажу об этом Перчигу. — Вольман снова улыбнулся. — Он очень испугался?
— Он рассказал все…
Тогда он больше не пойдет.
— Это слабый человек. — Албу наклонился к Вольману. — Возможно, я смогу найти кого-нибудь…
Вольман не ответил.
— Впрочем… Что это я хотел сказать? Ах, да. У меня много друзей… — Он подмигнул. — Бэрбуц из уездного комитета… очень обязан мне…
— Я рад, — сказал Вольман скучающим тоном.
Албу вытащил из заднего кармана брюк большой синий конверт. Вольман взял его и запер в ящик стола.
— Извините, я на секунду выйду…
— Пожалуйста, господин Вольман, прошу вас…
Оставшись один, Албу осмотрелся. «Это уже кое-что. Дела идут чертовски хорошо».
Вольман вернулся с конвертом и положил его на стол перед Албу. Оба молчали. Албу смущенно кашлянул, потом сунул конверт в карман. Вольман машинально спросил:
— На улице все еще дождь? — И продолжал, не дожидаясь ответа: — Скажите, пожалуйста… Ведь у вас в руках было сорок тысяч, и вы всецело могли бы ими распоряжаться… Зачем же все это?
— Возможно… в один прекрасный день и я попрошу вас об одолжении, — сказал Албу и засмеялся. — А вообще-то мне не нравится иметь дело с иностранной валютой. Как будто в кармане у тебя динамит.
— Понимаю… вы боитесь… — с удовлетворением заметил Вольман.
— Я? — возмутился Албу. — Да я самого бога не боюсь!..
— Тогда, дорогой Якоб…
Дверь тихонько открылась, и на пороге появилась Клара.
— Добрый вечер, — вежливо сказал Албу и встал.
— Моя дочь Клара, — представил ее Вольман. — Мне кажется, вы знакомы.
Албу застыл. Его взгляд остановился на нежной белой шее девушке. Он переминался с ноги на ногу.
— Да, мы знакомы, — улыбнулась Клара. — Но я тебя давно не видела. Я слышала о тебе… Ты работаешь в полиции. Не бойся, я не болтлива, — добавила она быстро. — Только тебе могу пожаловаться. Знаешь, папа нехорошо со мной поступает…
Албу растерянно засмеялся:
— Ай-ай-ай, мадемуазель Клара, как ты можешь говорить такие вещи?
— Представь себе, он не пускает меня в Швейцарию. Он говорит, что не может оформить все это официально, — и она снова улыбнулась.
— Почему бы и нет, — самоуверенно сказал Албу. — Паспорт можно получить, но… — он нагнулся к Кларе, — ненадолго…
— Не понимаю?
— Обидно лишать страну такого сокровища. — Он засмеялся и поклонился.
— И что же?
— Клара! — вступился Вольман.
— Ты видишь? Такой уж он… — она обернулась к Вольману и сказала упавшим голосом. — Пришел Мол-нар… Он умирает со скуки.
Албу почувствовал себя лишним.
— Разрешите… Желаю вам приятно провести вечер. До свидания. Надеюсь, что…
— Милости просим в любое время, дорогой Якоб, — сказал Вольман.
Он проводил его до дверей и повернулся к Кларе:
— Что за поведение? Невероятно… Ты знаешь, с кем ты разговаривала? — сердито сказал Вольман, но, казалось, он не был очень недоволен. — А теперь иди.
— Оставляю тебя с этим очкастым верблюдом. Спокойной ночи.
— Не беспокойтесь. Я все слышал через дверь.
У доктора Тибериу Молнара, секретаря уездного комитета социал-демократической партии, была бурная молодость. Отец его был мельником в Печике, и дела шли очень хорошо, пока старик не пристрастился к картам. Случилось это неожиданно, и с тех пор он все ночи напролет проводил в Хучунге в заднем зале. Он мечтал только о червонных валетах и десятках треф. За два года спустил все накопленное: ему страшно не везло, и каждый вечер он надеялся отыграться. Но карта не шла. Разорившись, он запил и очень скоро сошел с ума. Дети разбрелись кто куда. Старший брат занялся коммерцией, благодаря ему Тибериу смог учиться в Дебрецене и в Мюнхене.
Жилось трудно, но Тибериу был молод и весел. Сейчас он с улыбкой вспоминал обо всем, что было связано с «mein alter Heidelberg»[11], как он его называл. До сих пор он хранил среди самых дорогих сердцу реликвий эмалированную кружку с бронзовой крышкой, на которой была выгравирована эмблема города Гейдельберга — медведь с бочонком пива в лапах. В те годы день его обычно заканчивался в каком-нибудь прохладном погребке, где стояли длинные дубовые столы, сновали худые кельнеры с прилизанными блестящими волосами и пробором посередине, как на рекламе знаменитой туалетной воды «Лизоформа». Выжженные на кружке четыре стихотворные строчки стали первыми немецкими стихами, выученными им наизусть. Порой, когда его одолевали воспоминания, он декламировал их сам себе: