В полусотне метров на узкой, едва приметной среди камней тропе дергались двое турок с автоматами. Нетерпеливой и опасливой досадой насыщено было их топтанье: двое, истекая паникой, звали третьего.
Закинув автомат за спину третий – молодой и резвый, метался по осыпи средь валунов. Замахивался крючковатой палкой и бил ею по камням. Какая – то невидимая Прохорову живность спасалась бегством от погони погранца. Турок, вихляясь туловом, попал-таки по цели. Остановился, бросил палку. Нагнулся, стал что – то поднимать. Поодаль, почти сливаясь с камнями, за ним наблюдала стая. У вожака, готового к броску, за лопоухими ушами, стояла дыбом шерсть на загривке, светились рафинадной белизной в оскале зубы.
Василий видел в перископ лицо охотника, блаженно-хищный охотничий азарт на нем. Турок разогнулся, вытянул руку. Из кулака свисало блесткое, полутораметровое веретено змеи. Оно подергивалось в судороге издыхания.
– Шакал… тебя еще не научили, как вести себя на склонах Масиса![6]
Шипящий клекот от Ашота канул вниз, к Василию, застрял в его ушах каленой стружкой. Младой и резвый турок, между тем, развернувшись к старшим, потрясал увесистым, уже затихшим гадом… Беггадиком?! Тем самым?
Негромко, хлестко цокнуло над головой Василия. Оторопело выдохнув, увидел он: воткнувшись в турко-зад, торчала из него оперенная стрела. Истошный вопль пронизал рубиновый закат над Араратом, шарахнулся по скалам эхом. Оно просочилось в грот через гранитность потолка. Не смея двинуться и выронив змею, безостановочно орал охотник на гадюк.
Ашот спускался по стремянке. Точеная изящность спущенного арбалета отблескивала надменным, свершившимся возмездием. Последнее видение впиталось в память Прохорова: двое, треща игольчатыми огоньками из автоматных стволов, бежали к раскоряченному третьему. В заднице которого дрожало оперение стрелы, проросшей из тьмы веков: армянская стрела всегда торчала из задов завоевателей – Парфении и Рима, арабов и сельджуков, османов, персов, селевкидов.
– Конец кина, – Ашот с настырной мягкостью оттер Василия плечом от телескопа. Взявшись за ручки, опустил его на метр к полу. Пояснил: – угробят пулей оптику – возни на месяц.
– И что теперь? – Прохоров подрагивал в ознобе.
– Не больше, чем всегда – сцедил усмешливо Ашот – пригонят вертолет с десантом. И те прочешут весь этот участок. Для вида расстреляют пять-шесть рожков по скалам, по камням. И уберутся с мокрыми штанами.
– Так уже было?
– Много раз.
– И что, ни разу не наткнулись на этот схорон?
– На нем топтались. Гадили от страха. Но ни одна ищейка ничего не обнаружила. Здесь мы хозяева. И сделано все по хозяйски.
– Где… здесь?
От армянской границы до места назначения, куда идем, ведет запретная для них Зона трехсотметровой ширины. Им разрешается пересекать ее строго по тропам. Рысью! Сойти с тропы для турка пограничника – значит стать дичью для охоты. Они уже познали, чем все заканчивается за пределами тропы: стрелою или пулей, укусом скорпиона и гадюки. Иль нападением собачьей стаи.
– И турки терпят это на своей территории?
– В конце 1916 года младо-турки устами своего главаря Талаата сказали американскому послу Маргентау: «La guestion armenienne n exsiste plus!» – «Армянского вопроса практически не существует!»
– Потом Талаат добавил: «Но окончательно мы его решим, когда Ротшильды, Рокфеллеры, Шиффы решат руками Троцкого русский вопрос».
– За пятнадцатый – шестнадцатый год кемалисты истребили полтора миллиона армян в геноциде. Пятьсот армянских монастырей, церквей, соборов было разрушено. А в двадцать первом году троцкисты примкнули к геноциду: подписали с турками договор в Карсе. По этой проститутской, местечковой бумажонке Армения потеряла области Карса, Ардагана. И гору Арарат – священную для нас и человечества. К его вершине поднимались поклониться АЛТАРЮ, ПРИБЫВШЕМУ ВЫСОКОЙ ВОДОЙ, мой дед и прадед. Тогда наши вожди диаспоры сказали младотуркам: вот эта Зона была и останется нашей.