— Ты ведь не выписывал этот ключ? — спросил Конгрив Росса, зажег свой мощный фонарик, качнул им в темноту холла и ступил внутрь.
— Не беспокойтесь, шеф. Я просто одолжил его на время из хранилища улик.
— Хороший мальчик, — одобрительно пробормотал Эмброуз, всегда предпочитавший в таких делах держать Скотланд-Ярд на расстоянии.
Конгрив сделал шаг вперед, его ноздри раздулись, пропуская через себя мириады витавших в квартире запахов. Больше всего пахло табаком (Генри дымил, как паровоз), а еще старым ковром, который выбивали крайне редко. Запах пыльной мебели и занавесок, вареной говядины, брюссельской и белокочанной капусты из задней части дома, где, наверное, была кухня. Когда-то здесь держали кошку или даже нескольких кошек и, возможно, канарейку, насколько можно было судить по затхлому запаху зерен из птичьего корма.
В принципе ничего из ряда вон выходящего. Медный аромат крови в квартире явно отсутствовал. Равно как и запах газа и ядохимикатов.
Но кое-что все-таки было. Аромат, который Эмброуз уловил своими превосходно устроенными органами обоняния, сильно его удивил. В воздухе витал едва уловимый запах дорогих духов. К Генри приходила женщина? Странно, но факт. Женщина утонченная и достаточно обеспеченная, чтобы позволить себе духи от Шанель. Это новый аромат от Шанель, подумал Эмброуз. Не тот, который он любил — № 5. Нет. Это «Алюр». Очарование. Да, точно. Значит, женщина была скорее всего молодая, модная и хорошо упакованная. И эта женщина пришла к Генри? Наверное, ошиблась домом.
Сазерленд зажег фонарик и посветил на узкую лестницу. Эмброуз смотрел, как луч света от фонарика медленно поднимается к темному пространству площадки вверху лестницы. Ковровая дорожка в цветочек была потертой и грязной, от нее неприятно пахло затхлостью и пылью.
Все четыре стены крошечной прихожей были обиты массивными дубовыми панелями и украшены отвратительными бра викторианского стиля. Он пощелкал тремя латунными кнопками выключателя. Никакого результата. Электричество было отключено. Наверное, и газ тоже, подумал Эмброуз. По всей вероятности, владелец квартиры решил отключить их, когда агент военной разведки, расследующий исчезновение Буллинга, сообщил, что его жилец, по всей видимости, не собирается возвращаться в обозримом будущем.
— Милая гостиная, — сказал Конгрив, поведя фонариком вправо. Судя по его бодрому тону, туман наконец начал рассеиваться. Кажется, старый бладхаунд уже взял след. — Почему бы тебе не начать отсюда, Росс? А я осмотрю кухню. Потом мы поднимемся наверх и прочешем будуар ensemble[10]. Счастливой охоты. Bonne chanced [11]— сказал он, повернулся и скрылся из виду.
Инспектор Сазерленд улыбнулся тому, с каким оттенком иронии Конгрив употреблял французские слова. Уже начали расползаться слухи. Что-то нечисто с этими проклятыми лягушатниками. Он начал осмотр гостиной, прекрасно сознавая, что спецслужбы много раз побывали здесь до него. Что они собрали, уложили в пакеты и унесли каждую микроскопическую частичку. Обшарили стены и мебель при помощи инфракрасных лучей и люминола в поисках пятен крови. И вообще носом землю рыли, сделав все, что в человеческих силах. Именно на этом этапе, подумал Конгрив, к работе обычно и подключается Эмброуз Конгрив. Он был нечеловечески одарен.
Теперь дело времени, подумал Росс. И почти тут же услышал знакомое красноречивое восклицание, донесшееся из кухни.
— Ага! — послышался торжествующий возглас Конгрива.
Сазерленд продолжал поиски, переворачивая подушки и ощупывая их пальцами. Осторожно пинцетом поднял с кровати ниточку и положил ее в конверт, давая Конгриву время посмаковать и обдумать свое открытие, к чему бы оно ни относилось. У них были свои давно сложившиеся привычки и манера поведения; они достаточно долго проработали бок о бок.
Через десять минут он услышал призыв из кухни:
— Э-э, Сазерленд, ты не мог бы подойти ко мне?
Когда Сазерленд вошел, шеф сидел за кухонным столом. На столе перед ним стояли две чашки чая и лежал запечатанный маленький конвертик из серебристой пленки. Эмброуз пальцами правой руки барабанил по конверту и невидящим взглядом смотрел на холодильник горчичного цвета, стоящий у стены под высокими окнами, разукрашенными дождевыми подтеками. На его лице застыло выражение благостной задумчивости.