— Следить что ли, воевода, за тобой его послал государь наш?
— Не думаю, он царю сам не близок был… Когда-то по молодости в опричных ходил, а потом все при дворе — для всяких «особых поручений». Ну, денежным довольствием он при Разбойном приказе числился и жалованье там огроменное получал, сказывали, поболе чем какой дьяк. Но вот чем точно занимался — то в самом Приказе никто толком и не знал. Я-то сам расспрашивал осторожно, но так ничего и не выяснил. А послали его со мной, поскольку сам он смоленский, и род его здесь старый, уж не одно поколение в Смоленске живет, и отец отсюда, и дед, и прадед. Его фамилию здесь все уважают, потому, как я его в губные старосты представил, и выбрали сразу же. А в этом деле, сам знаешь, он незаменим. Жены и детишек нет, хозяйства большого не держит, с рассвета — уже в избе по делам. Знает всегда всё и про всех, это правда. И в Москве, думаю, со старых времен осталось у него множество верных людишек, кои ему служить, или услуживать, не знаю уж почему, но продолжают. Часто от них приходят сюда разные вести. И с начала осады Лаврентий не в первый раз от кого-то из них донос получает.
— И всё, что они доносят, правдой оказывается? — спросил владыка.
— Всегда.
— Вот оно как… Ну, в таком случае, доскажи, воевода, что еще прознал про дела в Москве твой сокольничий?
Михаил нахмурился:
— Узнал, будто кто-то за спиной государя переговоры с Сигизмундом ведет.
— И только-то? — тронутые сединой брови Сергия высоко взлетели. — Так это и я ведаю. Да и кто не ведает? Странно было б, ежели бы бояре не воротили свои темные делишки. Везде, где власть, там продажных душонок — целое сонмище.
— Да, но и не только это! — голос Михаила сделался твердым, как в тех случаях, когда он говорил со своими подчиненными и отдавал приказы. — Еще говорят, будто подумывают бояре передать трон Московский сыну Сигизмундову, королевичу Владиславу. Говорят, он православие примет.
— Нарядилась лиса петухом, да в курятник пустили! — воскликнул с негодованием архиепископ. — Кто ж поверит в такое?! Если даже и пообещали бы ляхи, то ведь солгут и обманут. Боле тебе скажу… а откуда знаю, извини, утаю… Римский папа, коего я допрежь не к ночи упоминал, Сигизмунда новым меченосцем мыслит. И пускает его как таран стенобитный и на Лютерову ересь, и на нас — как он говорит, «православных схизматиков». Разумеешь, в чем замысел? Польша ныне большую силу набрала, а когда Сигизмунд еще и королем Швеции был, так и вовсе под его рукой получалась бы главная держава Европы. Но злой король Сигизмунд — добрый католик. Он внемлет всему, что ему из Рима вещают-советуют. Так стравили его поначалу со шведскими лютеранцами — и те ослабли, и сам он одну корону потерял. Поляки, давай об этом не будем забывать, славянского корня. Это у нас с ними старинный спор славян, а вот для Римского папы они, по большому счету, чужие. Чем станет Польша, когда войну России проиграет? Будет ли вообще существовать? Не думаю я, что больно-то Римского папу беспокоит. Расчет его прост и, признаюсь, воевода, — хитер. Победит Польша — хорошо, православной вере конец и все христиане отныне будут Риму подчиняться. Победит Москва — тоже не страшно. Мы ведь на Запад со своей верой никогда не лезли и не лезем, а славян, что грызутся друг с другом, да друг дружку ослабляют, — тех не жалко. К тому ж поляки допрежь того и народа православного положат снопами, и церквей православных пожгут… все ж приятно — чужими руками-то… Папа, думаю, так рассуждать должен: пускай мол ляхи с русскими и татарами огнем и мечом отношения выясняют, а Рим пока со своими королями будет новые земли по всему миру завоевывать, новые границы и меридианы чертить, новых властителей самолично утверждать — и отовсюду в Рим будет течь золото. А золото для Рима — это самое главное, это власть над миром… Не удивлюсь, если Римский папа опосля еще всем Сигизмундовым воинам отдельной буллой отпущение грехов объявит.[74]
Голос арихиерея дрогнул. То, что он сказал, было для Шеина новостью.
— Войну с ляхами мы в конце концов выиграем — и эту, и любую, что ждет нас в будущем, — твердо сказал воевода. — Но сейчас, владыко, власть на Руси шатка. Люблю я государя нашего, но сердцем он не тверд. Измену выжигать надобно каленым железом и давить, едва та ростки пустит. Поэтому случиться сейчас может все что угодно. Лагерь Тушинского вора растет. Его полки вот уже более года стоят под Москвой, год с лишним, как осадили Троицу,[75] твердыню Веры нашей! И если не устоит она…
75