Шеин вдруг оборвал себя на полуслове и полушаге.
— Да, Михаил… Три столицы… Вы, смотрю, уже и каждый себе по столице в новом государстве присмотрели, — покачал головой Сергий, но не насмешливо, а скорее пораженно, стараясь за усмешкой скрыть свое потрясение. — Происходило бы такое не в России, а во Франции, так были б вы не воеводы, а маршалы… И назвали бы потом монахи-летописцы ваш замысел «заговором маршалов».
— Как ни назови, владыко, а, главное, все пока верно движется. Такого, чтоб граница Русского государства с Литвой, как ране бывало, — по Можайску проходила, — того больше никогда не будет. И ты теперь знаешь все. И таких людей, кто знает все, ныне стало четверо, трое воинов русских, один воин Христов. Но я, владыко, боюсь. За Мишу боюсь. Федор он постарше, он в тень тихонько отойдет. А представляешь, как будет встречать народ в Москве своего спасителя? Что будет говориться о Михаиле Васильевиче Скопине-Шуйском на московских пирах? Сколько выспренних славословий — и рядом самой черной зависти? Ну, как всегда у нас. Боюсь за Мишу.
Происходившие в течение последних девяти месяцев события, обнадеживающие, но и загадочные, предстали пред архиепископом Смоленским Сергием в своей естественной взаимосвязи. Он не мог до конца поверить Шеину… Но не потому, что испытывал к нему хоть на золотник недоверия, а потому, что грандиозность плана, составленного этими тремя людьми, не укладывалась в голове.
— Что и кому писать, я знаю теперь и сам. Ты прав. Но вот как нам Сигизмунда покрепче к Смоленску привязать — чтоб уж с крючка не сорвался?
Владыка помолчал, глядя в пол.
— Я давно раздумываю, в чем причина странного упорства польского короля, — раздумчиво проговорил он вполголоса. — Сигизмунд потерял здесь столько людей, что хватило бы взять пять-шесть городов! А он уперся, как козел в закрытые ворота, хотя в двух саженях калитка отворена. Почему? Так уж боится удара в спину?
Михаил усмехнулся.
— Главное, думаю, в том как раз, что позор для него великий оставить осаду города, у которого сил в десять раз меньше, чем у него. Со стыда помрет!
— Только ли? — светлые глаза архиепископа Сергия вдруг потемнели и сузились. — Могу поверить, что король польский не семи пядей во лбу, это видно по тому, как он ведет себя на нашей земле: всех отвратил, уж все его ненавидят. Но полным-то недоумком он быть не может, так? Какая такая сила способна подвигнуть его терять сотни воинов, злить собственное войско, — но торчать под неприступными для него стенами, рискуя потерять все остальное? Велика должна быть та сила, как думаешь?
Воевода лишь пожал плечами и отвел глаза под пронзительным взором владыки.
— Все ли сказал мне, Михайло? Или утаил что-то?
И вновь Шеин нахмурился. Казалось, он взвешивает разные решения, но ни одного не может выбрать. Потом воевода улыбнулся, тряхнул головой и сунул руку в притороченную к его поясу небольшую кожаную сумку.
— Вот, только это как будто безделица. — Шеину показалось, что он слышал подобные слова в схожей ситуации, и теперь повторял за кем-то. — Все время с собой ношу, а что ношу, и сам толком не знаю. Эту карту мне перед отъездом сюда вручил государь Василий Иванович. Сказал, что получил ее от монаха какого-то, коему ее доверил перед смертью царь Борис.[76] Монах сам толком не понял, что за карта: Годунов был уже при последнем издыхании. Государь наказал мне, если получится, попытаться проведать, где остальные куски оной карты и для чего она вообще составлена. Но мне, как ты понимаешь, владыко, было не до нее. Посему и положил ее в сумку до лучших времен. И поверяю тебе первому, никто ранее не видал.
— И Лаврентий?
— И он. Но если видал, то не я ему показывал.
Михаил положил на стол кусочек тонкой кожи, сложенный в несколько раз.
— Пергамен? — удивился владыка. — Что ж это — старинная грамота?
— Уж точно не старинная, — возразил Михаил. — Потому что на ней — часть плана наших смоленских подземелий. Да еще точнейшим образом срисованного, словно с чертежей Федора Савельича покойного.
76