В деревнях, куда приходил отшельник, его непременно хоть чем-то, да кормили. И даже если у кого-то была возможность угостить странствующего монаха лишь пареной репой, то все равно, казалось, монах был искренне и премного благодарен. «Квас да репа — жизни скрепа», — в таких случаях откликался старик монастырской поговоркой. Как-то случилось, что странника пустили в жилье, в котором вовсе не было еды. Тогда он тут же отломил большую часть того, что оставалось от его краюхи. Наутро хозяева поразились: как это из небольшого ломтя вышла целая миса тюри, так что досыта наелись и взрослые, и ребята?
А наутро половинка краюшки оказалась такой же, как накануне…
Опасения путника оправдывались. Начало темнеть, алый диск исчез за погруженным в сумрак лесом, на востоке проступили звезды, а деревни впереди все не было видно. В той, где он остановился накануне, предупреждали: следующее селение далеко, лучше заночевать и идти поутру. Однако отец Савватий не хотел терять времени — деревень в округе много, и он взял обет обойти их все, покуда хватит сил… Так и ходил, из конца в конец округи, по смоленским селам, вот уже третий месяц. И покуда не видел никоих плодов своего подвижничества: везде крестьяне, к которым он обращался с одним и тем же призывом, согласно кивали, бабы пускали слезу, мужики сопели в бороды, однако незаметно было, чтобы хоть кто-то да решился…
И все же Савватий шел дальше. День-деньской молился и исполнял свой обет, не думая и даже не вопрошая Бога, добьется ли цели. Цель была перед ним, и он к ней шел. Остальное не имело значения.
Чуть в стороне от дороги ивовые кусты образовали заслон ветру.
Схимник остановился, скинул на землю мех. Найдя высохший куст, наломал веток и сложил костер. Щелкнуло огниво, вспыхнула раскопанная под снегом сухая трава, рыжие языки побежали по веткам — и от костра потянуло теплом.
Савватий развязал мех и вытащил заветную краюху.
— Благослови, Господи, ясти и питье рабу Твоему!
Он не спеша разжевал и проглотил несколько крошек, прислушиваясь к далекому вою. Волков странник видел много раз, зимой они становятся опаснее, однако страх не проникал в душу Савватия. Не это сейчас страшно!
Комочек снега растаял во рту, прохлада, разлившись по телу, прогоняла сон. Спать нельзя: костер погаснет и мороз убьет путника. Вот в деревне он поспит, а сейчас надо просто ждать утра и молиться.
Савватий подбросил сучьев, достал из-под полушубка лестовку[81] и принялся перебирать ее, шепча вечернее правило…
И тут в его опущенную левую руку осторожно ткнулось что-то влажное. Инок поднял голову — в лицо ему смотрели два круглых, светящихся зеленью глаза. Собака?.. Нет, волк! Неужели костра не испугался?
— Ты почто пришел? — укоризненно спросил зверя Савватий. — Что тебе надобно?
Волк поспешно отступил, прихрамывая на заднюю ногу, но потом снова сделал шаг к иноку.
Тот пригляделся. Из лапы косо торчало обломанное древко стрелы.
— Это кто ж тебя? Ну, поди, поди сюда, не бойся.
Ловко, привычным движением опытного военного, отец Савватий отрубил наконечник, пронзивший ногу зверя насквозь, и одним точным рывком вытащил стрелу. Волк взвизгнул, заскулил и попытался было тяпнуть бараний рукав тулупа, но лишь лязгнул в воздухе зубами.
— Не скалься! — вновь укорил странник. — Зазевался, попал под выстрел, стало быть, терпи… Ну-ка, от платка оторву тряпочку да перевяжу. Вот. А мяса у меня нет. Не положено мяса монахам. Хлеба дал бы, но ты ведь не станешь! Ступай себе, ступай, тварь Божья. Что мог, я для тебя сделал.
Зверь вновь сверкнул в размытой светом костра полутьме зеленью глаз — и исчез.
— Татарская, — усмехнулся инок, разглядывая наконечник стрелы. — Литовские татары балуют, скучно им в осаде торчать… Людишки смоленские им не по зубам, так на волков ополчились, экие тати! И старое оружие в ход пошло — пули тратить не велено, за луки взялись. Ладно-ладно, и у нас для вас угощение найдется…
Он вновь принялся молиться и через пару часов, отчего-то будто бы согревшись, едва не задремал. Снова принялся за снег, быстрее заработал пальцами, перебирая лестовку.
Где-то на дороге послышался скрип, заржала лошадь… Показалось? Да нет, едет кто-то! Да и не на одних санях… Тяжело идут — снега-то пока всего ничего. Но это не польский разъезд: поляки верхом ездят. Тогда кто же это среди ночи?
Странник привстал, вглядываясь в темноту. В поле дрожит несколько рыжих пятен. Факелы.