Неужели эту крепость и в самом деле строил русский?! Не может быть, чтобы обошлось без итальянцев. Московиты одни бы не справились… Эти схизматики?! В голову приходят такие дикие мысли, что я начинаю их бояться! Mater Dei, ora pro nobis…[91]
Его величество говорил все это, пару раз запив особенно горькую мысль венгерским фужером водки, так, что в конце концов, стал слегка заикаться.
Лагерь уже спал, лишь время от времени до короля доносились возгласы часовых, окликавших друг друга. После недавнего дерзкого похищения ввели правило: часовые должны постоянно перекликаться, чтобы знать наверняка, все ли они живы и все ли на своем посту.
Но вот с другого конца королевского стана долетели совсем иные звуки. Тишину нарушили веселые пьяные голоса.
Сигизмунд знал, откуда доносятся эти возгласы. Еще осенью предприимчивая содержательница веселого дома из Орши, прознав, что польская армия застряла под Смоленском, привезла сюда полтора десятка девиц, поставила шатры и стала за приличную плату развлекать отважных воинов.
Недостатка в желающих не было, тем более что «веселые шатры» исправно снабжали дровами, там было тепло, а вино и ласки искупали некоторые походные неудобства.
Его величество, разумеется, не возражал против появления в его лагере такого заведения. Это развлекало солдат, и хорошо.
Как христианский монарх — к тому же недавно женатый — Сигизмунд в походе строго хранил верность супруге. Однако, из любопытства он выяснил стоимость услуг в веселых шатрах. Пообедать с девушкой стоило два злотых, переспать — четыре, полное обслуживание, включая ужин и ночь, — семь. Шведская половина Сигизмунда взвилась от возмущения: должна быть скидка, а не наценка! Кто же так делает дела!
Но пани Паскуликова, конечно, свое дело знала лучше: после ужина с вином вместе со смазливой девицей кто вспомнит о лишнем злотом! И расценки она установила точно такие же, как в Париже (о чем любила упоминать), исходя из того, что один злотый равен трем серебряным франкам. Другую валюту она тоже принимала — по своему собственному обменному курсу…
Деньги, деньги, сколько зла вы приносите миру… Между прочим, прогуливают сейчас наемники не какие-то абстрактные золотые кружочки, а его конкретную казну — получается, он, король, оплачивает их развлечения монетами с собственным изображением на аверсе. И того не знают, дрянные похотливые людишки, что монеты эти у него скоро кончатся… «Сольде», говорите, плата, жалованье? Оттого, говорите, вы и солдаты? Посмотрим, что скажете, когда золотые кружочки у вашего короля иссякнут.
Выпив еще, король постарался не слушать доносившийся до него веселый шум и сосредоточился на той же неотвязной мысли: что же, в конце-то концов, держит его под Смоленском? Теперь, понятное дело, — гнев. Не отплатить смолянам за чудовищный удар по королевской гордости, надругательство над знаменем, теперь уже нельзя.
Но есть и еще одна причина. О ней, кроме самого короля, никто не знал.
Сигизмунд достал плоскую ореховую шкатулку, отцепил от одного из своих перстней крохотный серебряный ключик и вынул то, что было, как он теперь понимал, не последним поводом оставаться возле треклятого города.
Король развернул на столе кусок пергамена величиной в две ладони и вновь вгляделся в непонятные линии, крестики и оборванные строки, которые имели бы смысл, будь этот пергамен целым. Но это лишь часть. Часть карты, которую ему отдал человек из Смоленска.
Если правда то, что этот человек сказал про предназначение таинственного документа, тогда… Тогда, возможно, вся эта цепь событий — и несколько дней штурма, и война огня и пороха в подземных переходах, которую раз за разом выигрывали упрямые дикари, и тяготы бесконечной осады — все это переставало быть столь бессмысленным. Если маленький желтоватый кусочек действительно можно соединить с другими, и все вместе они станут единой картой, а эта карта — указателем к совершенно определенной цели, тогда…
— Ваше королевское величество…
Сигизмунд, хоть и захмелевший, не забыл перевернуть пергамент тыльной стороной вверх.
— Войди.
На пороге, впустив в комнату клубы морозного пара, возник адъютант короля, пан Збигнев Сташевский.