Бояре открыли перед поляками ворота в Кремле. Придите и володейте нами… земля наша велика и обильна, а наряда в ней нету! Наряд — это власть, по-старому.
Всего за несколько недель обстановка изменилась совершенно. То русским казалось, уж и смуте конец, а теперь вся сила и вся власть в столице вдруг оказалась у чужестранцев, у ляхов. И ведь будто все само собой сделалось!
Русской интриге короля Сигизмунда и его друзей-иезуитов — их молодой, но стремительно набравший силу орден, подчинялся непосредственно папе, — осталось сделать всего несколько поворотов.
Королевич венчается на царство.
Потом вступает третьей стороной в Унию Литвы и Польши или попросту отрекается от русского престола в пользу отца.
Царь-король казнит изменников-бояр… уж найдется за что. Да хотя бы за то, что захваченной в Кремле казны едва хватило, чтоб в очередной раз расплатиться с наемниками. Разворовали, сволочи.
И тогда Речь Посполитая — огромное католическое государство, союз Польши и Литвы, алчно вобравший в себя Белую и Малую Русь, православные русские украины, тогда — она вольет в себя еще одну — новую, третью колонию — Московию.
И пробьет час второго крещения Руси, перевод ее в истинную — римскую веру.
На этом пункте, правда, планы короля и папы расходились.
Понтифик в успех прозелитизма[109] на бескрайних просторах Гранд Тартарии[110] особо не верил. Впрочем, полагал он, хуже не будет. По меньшей мере эти ортодоксальные схизматики надолго выйдут из европейской игры, втянувшись во внутренние религиозные войны.
Сигизмунд же хотел славы и власти. Он зрил себя — ни больше ни меньше как величайшим христианским монархом будущего мира. Он желал затмить героев крестовых походов, осветить светом истинного учения Спасителя бескрайние дикие просторы Востока.
А заодно — не только присоединить Московию к Речи Посполитой, но и следующим шагом — вернуть себе Швецию. И тогда — наступит время Третьей Империи!
Это был последний пункт в русской интриге польского короля.
И только проклятый Смоленск… Кулеврины дали десятый залп.
Нет, это должно, наконец, произойти, должно. Его Карфаген должен быть разрушен. Надо же было случиться, чтобы стенобитные орудия подвезли именно в тот момент, когда королю почти изменило мужество…
Что-то такое приключилось в одну из этих ночей, что-то, о чем ни его адъютант Збышек Сташевский, ни князь Вишневецкий, вроде бы как-то задействованный в происшествии, никак не желали рассказывать королю подробно. Ну да, он здорово перебрал — не надо было вновь приниматься за водку. Но почему стража утром перешептывалась о каких-то пьяных казаках и прятала от его величества глаза?
Ладно! К черту! Как только крепость будет взята, все неприятности можно будет забыть и дальше пойдет как по маслу.
— Вы все славно рассчитали, месье Луазо! Я всегда верил, что вы стоите тех немыслимых гонораров, что я вам плачу.
— О, это было очень просто, ваша милость! — инженер Рене Луазо был явно польщен комплиментом короля. — Конечно, я смог все рассчитать только после того, как вы указали, куда бить не стоит… Идеальное соотношение веса пушки и ядра давно известно: это сто к одному. Зная вес ядра, мы можем определить вес пушки, и наоборот! Далее следует умножить вес ядра на столько его диаметров, сколько уложится один за другим в казенной части. Произведение умножаем на шесть, а уж это произведение разделяем на девяносто шесть. Частное даст число фунтов пороху, потребных, чтобы зарядить орудие перед боем. Далее берем таблицы Тартальи…
Излагая теорию, инженер возбужденно размахивал своими необычайно длинными руками, как мельница крыльями. Король зевал.
— Смотрите! — воскликнул остроглазый Новодворский, и изо рта его вырвалось облачко пара. Возможно, этот выкрик спас Сигизмунда от преждевременной смерти от скуки. — Ваше королевское величество! Русские-то, русские! Они стаскивают пушки с той стороны стены… Или я ослеп? Нет-нет, действительно стаскивают. Значит, они поняли, что не устоят!
— Тогда почему они не сдаются? Почему не вывешивают белый флаг? — морщась от преследовавшей его с прошлой ночи головной боли, спросил король.
— Мужичье — туго соображают!
Сигизмунд очень надеялся, что наблюдения мальтийского кавалера справедливы. Весь верх стены, на которую обрушился обстрел, был охвачен пламенем: то тут, то там взрывался приготовленный для пушек порох.
Однако паники почему-то не было. Пушкари аккуратно, не проявляя поспешности, стаскивали вниз орудия, собирали оружие и отступали, хотя и быстро, но вовсе не лихорадочно, чего можно было бы ожидать.
109
110