Девочка, что причащалась последней, прижалась к владыке, в страхе уткнувшись личиком в ризу. Вблизи стояло еще несколько человек, тоже причастников, не успевших отойти. Одна из них, женщина лет тридцати, прижимавшая к себе двухлетнего малыша, шагнула вперед.
— Серафима! — голос женщины звучал хрипло. — Серафима, ты что же это? Отпусти владыку.
Только теперь Сергий с изумлением осознал то, что, казалось, должно было потрясти его с самого начала: взрыв, который разрушил половину храма, даже не сбил с ног ни самого архиепископа, ни последних его причастников…
Происходившего в соборе командир польских пехотинцев Анджей Дедюшко не видел. Он просто дал команду и, обратив внимание на то, с какой яростью его люди кинулись в храм, почему-то остался снаружи. Нет, страшно ему не было. Просто что-то удержало его на месте.
С самого рассвета Андрея не покидало странное ощущение. Тревога занозой сидела в груди, тревога, которая кричала ему: «Уходи, беги отсюда!»
— Совсем я распустился! — прошептал он. — Что за напасть…
Он немного отошел от собора и только тогда понял, что особенно смущает его. Пение, которое доносилось из храма. Смоляне не кричали от ужаса, не молили о пощаде. Они пели «Тело Христово примите»…
— Безумцы проклятые! Юродивые! Скоты! — шептал сквозь сжатые зубы Андрей, и ему делалось все хуже.
Взрыв застал его шагах в пятидесяти от алтарной абсиды.[124] Страшной силы толчок оторвал Дедюшина от земли, подбросил, швырнул ничком.
Еще не осознав, что произошло, он перевернулся на спину, увидел полуразрушенный свод, а над сводом…
Купол с высоким золоченым крестом падал, падал, падал, и Андрею казалось, что падение это происходит невозможно медленно, бесконечно медленно. Однако он не мог почему-то ни вскочить, ни даже отползти в сторону, хотя и почудилось ему, будто крест целит прямо в него.
— Не хочу… — вырвалось у Андрея. — Нет, я не знал! Я думал, Тебя нет! Не надо!!!
Полукруглый край одного из концов креста ударил лежащего в грудь. Хрустнули ребра, и золоченый металл глубоко вошел в податливую, словно тесто, плоть, пробил насквозь, погрузился в землю.
Но еще несколько минут торчавшие из-под креста ноги в красивых польских ботфортах с золочеными пряжками дергались, чертя каблуками зигзаги в осевшей после взрыва пыли.
Летающий немец
(1611. Июнь)
Фриц услыхал грохот взрыва, уже добравшись до входа в восточный пороховой погреб. Он не стал себя обманывать, утешаться мыслью: «А вдруг?» Григорий погиб, это было очевидно, как и то, что он сам, Колдырев, желал этой гибели. Майер понимал, что не смог бы остановить друга… так, видно, было и предначертано.
В восточном погребе уже хозяйничали враги. Замок с двери был сбит, и внизу возились литовцы маршала Дорогостайского. Одни укладывали поверх лестничных ступеней доски, чтобы по ним удобнее было выкатывать пороховые бочки, другие, пыхтя, снимали верхний ряд этих самых бочек, поставленных одна на другую, третьи собирали сложенные возле стен подвала факелы и бухты смолистой пеньки, из которой делали фитили. В конце погреба виднелась арка, а за нею — еще один подвал. В нем тоже было полно солдат: когда-то здесь хранилось вино. Разумеется, его не осталось и капли, но солдаты не могли в это поверить — густой, пряный запах все еще витал под кирпичными сводами. И жолнеры тупо протыкали пиками бочку за бочкой, надеясь все же обнаружить вино хотя бы в одной.
— Куда? — остановил Фрица здоровенный парень с алебардой наперевес. — Кто такой? Какого полка?
— Ты как разговариваешь с офицером, чурбан?! — взревел Майер, перехватив оружие литовца и отпихнув его с такой силой, что тот едва не упал. — Часть этого пороха наша, король обещал ее полковнику Вейеру. Это мы, немцы, первыми вошли в крепость!
Немецкая речь, грозный тон и выпачканная в крови и в грязи кираса убеждали: лучше не связываться. Однако другой литовец, десятник, судя по дарде с флажком, решил показать характер.
— Без приказа мы никому ничего не отдадим! — рявкнул он, преграждая Фрицу дорогу. — Пан, вы должны показать письменное распоряжение. Или кавалера Новодворского или моего командира, маршала Дорогостайского.
— Распоряжение? — Майер зло улыбнулся. — Как же это я про него забыл? Разумеется, покажу.
Он сунул руку за пояс и в одно мгновение выхватил заряженный пистоль.
124