— Пожарского!
— Пожарского на царство!
Но из другого конца собора кто-то тоже завопил во весь голос:
— Мстиславского!
И понеслось:
— Трубецого!
— Голицина! Василия! — закричали пять или шесть голосов.
— Черкасского! — сразу подхватил кто-то.
— Воротынского!!
— Трубецкого!!!..
Шум продолжался долго. Вдруг из толпы вышел, молча раздвигая возбужденные ряды, высокий пожилой казак в справе донца. Поправил на голове седой чуб, подошел к членам боярской думы и положил перед ними на стол густо исписанный лист.
Князь Пожарский улыбнулся. Он знал этого человека. Казак был героем, одним из самых отважных его ополченцев. Да и многие знали его, уважали.
— Здрав будь, атаман! Рад, что ты здесь. Какое писание принес Собору?
— О природном царе. О Михаиле Федоровиче Романове.
В душном пространстве храма стоял тяжелый гул многих голосов. Казак возвысил голос:
— О Михаиле!.. Федоровиче!.. Романове!.. О царе государе на Россию, кому нам поклониться и служить, и у кого нам жалование просить, чтоб голодной смертью не измереть!
— А пошто его? — недовольно закричал кто-то из бояр. — Есть и знатнее!
— Ему шестнадцать годов всего сравнялось! Не справится!
И снова понеслося:
— Трубецкого! Трубецкого на царство!
— Мстиславского!..
Кто-то из казаков в толпе растолковывал товарищам:
— Покойный государь Федор Иоаннович говорил, что после него, раз наследника не останется, следует звать на престол прямого его родственника — Федора Романова. Да Годунов его в монахи постриг! Но перед тем Господь даровал Федору сына Михаила. А раз так, то Михаилу государем и быть…
— С Божией Помощью справится! — закричал казак уже во всю глотку. — Ничё, что молод!
Вновь поднялся невообразимый шум и гвалт… Кто-то уже кого хватал за грудки. Бледный Пожарский хрипло пытался призвать к порядку, да его никто не слышал. Бояре с высокими — горлатными — шапками в руках, видимо, из тех, кто не так давно радовался королевичу Владиславу, в углу загудели, зашевелились — и демонстративно, распихивая всех — направились к выходу… И вдруг резкий порыв ветра распахнул окно. Вместе с морозным дыханием зимы в собор хлынул поток света. Ярче озарились лики икон, засияло золото иконостаса. Огоньки свечей задрожали, но не поникли — свечи вспыхнули только ярче…
В открывшемся голубом прямоугольнике окна возникла ослепительно белая птица. Села, громко и широко раскрыв крылья, взмахнула и, повернув голову с хищным клювом, внимательно, словно по-человечьи обвела взглядом собравшихся…
— Знак Божий! Знак Божий! — пронесся по храму ошеломленный шепот.
— Ну, тише, тише! — Пожарский сам замолк, устало потирая виски, вопросительно посмотрел на казачьего атамана.
Тот, снова поклонившись, сделал шаг назад, но все никак не отходил. Все словно чего-то ждали.
Дивная белая птица, взмахнула крыльями и будто бы растворилась, и лишь холодный февральский ветер еще сильнее задул из распахнутого оконца. Стремившиеся к выходу бояре, наконец, пробились сквозь толпу и, выходя, настежь распахнули створки дверей собора. Сквозняк из оконца заколебал и приподнял лист бумаги с казачьими подписями.
Тут из толпы протиснулся стройный юноша, тоже одетый по-казачьи и скоро подошел к атаману. Это был его щур, уже повоевавший и показавший доблесть в освобождении Москвы. Непочтительно кивнув Боярской думе, юноша распахнул белую свитку, и вынул из-за пояса запрятанный пистоль. Думские шарахнулись назад, на собор обрушилась зловещая тишина: вход в храм с оружием был строжайше запрещен.
Юноша развернул необычный заморский пистоль с авантюриновой рукояткой и клеймом MF дулом к себе и, громко стукнув, положил его поверх казацкого листа с прошением за Романова.
— Это — чтоб не улетело, — весомо проговорил он в повисшей всеобщей тишине.
— А я вот — саблю государеву прибавлю, — вновь сделал шаг вперед казачий атаман и, развернув отрез шитого золотом черного бархата, водрузил поверх обнаженную саблю. — Тогда уж точно не сдунет.
В рукояти ее, ловя солнечные лучи, пламенел огромный багровый рубин.
Пистоль и сабля легли крестом.
— Избрать Михаила едины усты![131] — во весь голос гаркнул, обернувшись к собравшимся, атаман.
И показалось, что теперь уже все, весь собор ощутив столь давно утерянное русскими людьми единение — как один человек — разом шумно выдохнул:
131