Колдырев стиснул зубы: а ведь прав воевода. На сто кругов прав…
— Кто-то понимает, а кто-то и нет! — вместо Горчакова ответил Шеину один из стрелецких сотников. — Я вон тоже посадский. Жена, дитев семеро… Так моя Матрена слова худого не сказала, спросила лишь, можно ли с собой корову взять. А у кого мошна — тому смерть тошна… Более всех горланил посадский голова.[43]
— Никита Зобов?
Шеин изумленно воззрился сперва на стрелецкого сотника, затем на Горчакова. Тот лишь сокрушенно кивнул.
— А что же Зобову-то неймется? — воскликнул Михаил. — Или у него богатств не хватит новый терем опосля отстроить?
Ни Горчаков, ни кто другой из соратников смоленского воеводы не успели ему ответить. Оттолкнув Григория, ставшего как раз возле выхода с лестницы, на верхнюю площадку башни вылетел краснолицый рыжебородый стрелец:
— Боярин-воевода! Посольство к тебе из посаду!
— Посольство-о? — резко обернулся Шеин.
— Посадский голова, купец Зобов, с ним двое других купцов… и еще народ какой-то. Всего полтора десятка. Шумят, требуют, чтобы ты к ним спустился.
— Помяни черта… А сами подняться не могут? Раздались больно — лестница им узка?
— Так говорят — у тебя тут и без них народу полно…
— Откуда знают? — Михаил подступил к стрельцу вплотную так, что тот попятился. — Кто им докладывал?
— Не ведаю, Михайло Борисович! Они, покуда сюда шли, со многими говорили.
Воевода перевел дыхание. Стоило немалого труда овладеть собой… однако овладел. С легкой усмешкой обернулся к соратникам, затем подмигнул стоявшему в стороне Григорию:
— Вот так вот, православные! Еще и война не началась, а уж людей теряем. Жадность бьет пострашнее пушек, — и добавил, поворотившись к рыжебородому стрельцу: — Спускайся да скажи Зобову, что я к ним сходить не собираюсь — у меня на стенах дел до вечера. Хотят — пускай поднимаются, выслушаю.
Когда посадское посольство все-таки показалось на площадке, двое крепких молодцов из логачевских «соколов», державшиеся до сих пор незаметно, выдвинулись по правую и по левую руку от воеводы, встав на шага полтора впереди него. Каким-то образом им при этом удавалось оставаться незаметными. Купцы в отороченных мехом кафтанах долго отдувались. Старший из всех, посадский голова Зобов, дородный пятидесятипятилетний мужчина с красиво седеющей русой бородой, достаточно почтительно, но не особенно низко поклонился воеводе.
— Здрав будь, Михайло Борисович!
— Здрав будь и ты, Никита Прокопьич. Какая до меня нужда?
— Так ведь ты ее ведаешь.
На широком, покрытом легким загаром лице Зобова появилась, блеснув в бороде, чуть насмешливая улыбка.
— Не скажи, — голос Михаила Борисовича был теперь совершенно спокоен. А взгляд пылал.
— Побойся Бога, воевода! — воскликнул купец. — Сам знаешь, как народ наш тебя уважает… Но можно ли творить тобой задуманное?! Дотла выжечь город, и людей без крова оставить! Где же видано такое?
Шеин, в свою очередь, усмехнулся:
— И крепость, и посад нам не удержать. Что ж, предлагаешь целый город врагу на блюде предподнесть? Подарить им дома, укрепления, подпустить к стенам крепости?! Может, скажешь и пушки вернуть на посад?!. Не по прихоти же своей я так поступаю, господа купцы, но только по последней необходимости.
Спутники Никиты Прокопьевича Зотова боялись встречаться взглядами с воеводой… Но один из купцов, тот, что помоложе, решился:
— А ежели сперва, как в купецком деле принято, выслушать условия, кои польский король поставит? Ему ж Москва нужна, да и идет он на Русь не землю нашу завоевывать, а смуту прекратить… Сам сказал, а слово королевское — что купецкое. Если он пообещает, что город нам оставит, не разграбит, не тронет людей, так отчего ему и не открыть ворота?
— И ключи от города сдать?! — голос Шеина вновь дрогнул от ярости, рука против воли сдавила рукоять висевшей у пояса сабли. — И присягу, государю данную, нарушить? И веру православную на чужую поменять?!
— Да разве Сигизмунд того требует? — возвысил голос Зобов. — Ты, Михайло Борисыч, его «Мемораднум» — тьфу, слово бесовское — хоть читал? Обещает Сигизмунд церкви православные не трогать. Он, может, и вообще оставит Смоленск в покое, ежели мы сами воевать не начнем!
— И пойдет мимо нас преспокойно на Москву? — Тут Михаил в упор посмотрел на Зобова, но тот до поры до времени выдерживал жгучий взгляд воеводы.
— Но в Москве-то — смута! — подал голос еще один купец. — Многие не только в народе, но и бояре — ропщут на Шуйского. Может, Сигизмунд и впрямь навел бы там порядок?
43