— Это у кого ж они кончатся-то? У тебя, что ли, Никита Прокопьич? Да твоего запасу на десять лет и тебе с чады и домочадцы, и всему граду Смоленску хватит! Сигизмунд ентот помереть успеет!
— Не с того ты народ мутишь, что за животы[48] наши боишься, а с того, что случись осада, прибыль твоя убыток понесет! — поддержал его сосед.
Зобов всмотрелся в толпу. Кричали, скорее всего, подошедшие стрельцы — их тут было человек двадцать, и они-то точно все стояли за воеводу.
— Вам бы, горлопанам, головой думать научиться, а не задницей! — в сердцах крикнул Зобов. — Что ж я — не смоленский, не русский?! И что же я, об одной мошне своей радею? Да, добра всякому жаль… а у вас самих добра мало ль нажито? И в огонь все пускать — сердце болит… Тем паче, что не нужно это нам! Оно воеводе Михайле нужно: у него сабля царская на боку, он мыслит, ежели героем опять себя покажет, то новых царских милостей схлопочет, и в Москву со славой вернется, там в Кремле на месте видном будет. Не смоленский он, не нашенский, не жаль ему града, ему одна слава надобна!
Вновь зароптала толпа, однако стрельцы опять зычно заорали, перекрикивая всех:
— Михайло Борисович для Руси живота не жалел и ныне не пожалеет!
— Его государь жалует не за гордыню, а за пользу!
— Отдадим город, ляхи так и так добро разграбят, жен и дочерей наших на блуд возьмут, а терема подпалят! Потому как супостаты! Прав воевода!
— Прав!
Посадский голова так и вспыхнул от гнева. Он сообразил, что стрельцы, плотным кружком ставшие по центру площади, оказались тут явно не случайно, что и как делать да горланить — знали заранее. Обхитрил его Лаврушка, гаденыш, обхитрил — специально подослал их сорвать все его старания!
«Да где ж она, правда-то!?» — возопил про себя Зобов, глядя на по-прежнему не определившуюся толпу посадских. Он радеет об этих людях, пытается сберечь то, без чего каждый из них равно никто, пустое место… И его же в том попрекают! Или не помнят, сколько сделал он для того, чтобы город процветал? Чтобы богател и одним из первых прослыл на Руси?! Или позабыли, какие богатые дары он, Никита Зобов, приносил городским храмам? А теперь его же и винят! И в чем? В корысти?! Вот уж и впрямь, голытьба неблагодарная…
— Люди, послушайте! — взвился позади толпы пронзительный бабий голос. — Прав воевода али не прав, то Богу ведомо… а только кто о нас-то, о нас-то подумает?! О тех, у кого что нажито, то только и есть, кто кормильцев лишился?!!
Растолкав толпу, вперед выскочила женщина в темном сарафане и красном платке. Была она молода, лет двадцати с небольшим. Даже сейчас, когда ее лицо покраснело от возбуждения, а по щекам размазались слезы пополам с мукой (известие о «вече» застигло смолянку за приготовлением теста), была она очень и очень хороша. С головы разъяренной женщины сполз платок и открылись черные, будто вороновы перья, волосы, блестящие, густые.[49] На них ярко выделялась небольшая красная шелковая кика,[50] подвязанная алой лентой, сзади, на спине, перевившей две косы. Глаза были почти так же черны, большие, чуть вытянутые к вискам, под изящно выгнутыми бровями, привораживающие взгляд приоткрытые вишневые губы чувственного рта, полные, словно бы чуть надутые, — красота выходила не простая, волнующая, почти колдовская…
— Ты-то что расшумелась, Варька?! — гаркнул за спиной красавицы стрелец. — Твое все добро в одну телегу уместится. А тебе телегу так всяко дадут, кто б усомнился? Небось, ухажер твой из крепости не нищий. Да, может статься, и не один он у тебя…
— Замолчи, Васька, бесстыжие твои глаза! — завопила женщина, резко разворачиваясь и упирая руки в крутые бедра. — Какие еще ухажеры, где ты их видал?!
— А то нету! — продолжал потешаться стрелец. — Не я один видал: — в собольей шапочке ходит, да кафтан с шитьем…
— Не твое дело, кто куда ходит, да в каком кафтане! Вдова я разнесчастная, одна-одинешенька, и если у меня дом погорит, кто мне новый-то построит?! Али воевода? Али ты, язычина срамной?! Куда я пойду? Кому без дома да без гроша нужна буду?!
Голос у Варьки был сильный, к тому же она, выйдя из себя, орала что есть мочи. Кто-то из женщин поддержал ее, подняв вой по своему пропадающему добру, но еще громче оказались выкрики и смех стрельцов — им происходящее вдруг показалось забавным. Многие после того, как пару лет назад стрельчиха Варвара стала молодой вдовой, доискивались ее расположения, но все остались ни с чем. И вроде не особо строгого нрава была вдовушка… Но предпочтение отдавала какому-то красавцу из крепости. Дворянин этот показывался у нее редко, больше поздно вечером либо ночью, и посадские спорили, кто ж он таков. Иные грешили даже на самого главного воеводу, но в это верилось мало: все знали, что Шеин предан своей Дуняше… да и с виду он был все же выше и мощнее ночного гостя Варвары.
48
50