— Поди вон, дурак! — прикрикнул на него пожилой крестьянин. — Что тебе тут вздумалось? Нашел место…
— Да он нынче все под ногами только и вертится! — отозвался кто-то из посадских. — То два дни и видно не было, а тут объявился… Оголодал, что ль? Я был у Авраамиевских ворот — мы там новые створы сладили, будем наглухо врата забивать, так он и там пел да плясал. На стену залез — пушкари согнали… Убьют болезного, стыдно будет. Сейчас только едва в пороховой погреб не сунулся, еле прогнали.
— С этого грохота у здравых-то людей разум мутится, а он и так Богом обиженный… Вот и вовсе, верно, повредился! — вздохнула возившаяся с похлебкой баба. — Подь-ка сюды, Ероша, я те миску налью. И ступай себе.
Потом грохот усилился, и взбиравшийся по веревке Санька не слышал более ничего.
— Вот тебе, болезный, свистулька, а вот тебе и леденец. А на зельевые склады снова пойдешь?
— Гонят стрельцы Ерошку! В грудь белую палкой ткнули.
— А я тебе лошадку подарю. Расписную! Будешь скакать, людей веселить.
— Пойдет Ерошка, возьмет лукошко. А боярин его не омманет?
— Я не боярин. Бояр вон на всю Россию десятка три. Да чего тебе, дураку объяснять… Не обману, иди уж… Боже мой, как грохочет, как грохочет. Кто ж то зелье бесовское выдумал — порох этот? Эх, уйдет вода из колодцев, точно уйдет.
Отдѣлъ 6
Гордость и предубеждение
(1609. Сентябрь — декабрь)
Снаружи она кажется довольно обширна; окружность ее стен, полагаю, до восьми тысяч локтей, более или менее; окружность же башень особенно должна считаться; ворот множество; вокруг крепости, башень и ворот тридцать восемь, а между башнями находятся стены, длиною во сто и несколько десятков локтей. Стены Смоленской крепости имеют толстоты в основании, десять локтей, в верху же с обсадом может быть одним локтем менее; вышина стены, как можно заключить на глазомер, около тридцати локтей.
Немецкий пленный
(1609. Сентябрь)
К исходу четвертого дня его величество король Сигизмунд Третий Ваза начал, наконец, понимать, что в лоб Смоленск ему не взять.
Сигизмунда вновь принялись убеждать: нужно, в конце концов, оставить проклятый город в покое и двигаться дальше, к Москве! На это король отвечал почти с такой же непонятной яростью, как и несколько дней назад. Нет, он не уйдет из-под Смоленска. Не уйдет, покуда не сокрушит сопротивление непокорных, не разрушит город, не уничтожит тех, по чьей вине потерял столько людей.
— Я не уйду отсюда, пока Смоленск не будет обращен в руины! Штурм не удался? Тогда осада! И я дождусь, когда русские, сожрав всех кошек и ворон, подыхая от голода, приползут ко мне на коленях просить пощады! А сейчас — всем офицерам передать мой приказ: мы располагаемся вокруг города лагерем и начинаем осаду по всем правилам. — Тут король усмехнулся и добавил про себя: — Возможно, много времени и не понадобится: кое-кто все же может нам помочь… Наивный Шеин! Бедняга мнит себя хозяином города, но при этом не знает того, что творится у него под носом, в собственном стане… — И опять он усмехнулся. — Не говоря уж о том, что творится в его стране.
Упрямство монарха вызывало общее удивление. И даже пополз слушок, что не только злость на непокорных смолян движет Сигизмундом — дескать, Смоленск таит в себе некую зловещую тайну, одному лишь королю на целом свете известно о ней, и он собирается ею завладеть… Ну что только не придумают солдаты! Мотивы высшего армейского руководства у них всегда окутываются в легенды.
«Взглядом хотим Смоленск взять», — удовлетворенно записал в дневнике канцлер Сапега.
В тот же день, в первый день осады, наступивший за последней ночью бесполезного, стоившего стольких жертв штурма, король приказал собраться всем польским командирам и всем офицерам наемных частей. Некоторых недосчитались, и среди таковых, к огорчению Сигизмунда, оказался человек, так приглянувшийся ему в последние дни: без вести пропал Фриц Майер.
Несколько поляков тотчас сообщили, что последней ночью Фриц вел в наступление доверенную ему роту жолнеров.[71]
— Мы видели, как капитан Майер упал, скошенный выстрелом, — в один голос сообщили расстроенному королю солдаты. — Наверняка он убит.
71