Я выхожу на улицу и подхожу к Владу Б. – он, как всегда, курит у входа. Беру его номер телефона и предлагаю сходить в бар завтра вечером. Завтра суббота. Он ухмыляется и соглашается. Вечером мне приходит сообщение от хористки из альтов: «Знаешь, Влад пьет и курит много, от такого детки больными родятся!» Я пишу ей в ответ: «Он не может иметь детей, потому что он мертвый». Жду весь следующий день, но сообщения от Влада нет. Я пишу ему сама, спрашиваю, все ли у нас в силе. Он пишет: «Не судьба нам встретиться».
Я бегу на кладбище. Смеркается, кладбище зловеще белеет своей снежной глубью. Березы, такие яркие и контрастные днем, поздним вечером чернеют: устремляясь в холодное небо, они сливаются с ним. Дорожки заметает. Мои ноги вязнут, в короткие ботинки забивается снег. Путь до могилы кажется непреодолимо длинным, я теряю чувство времени. В голове крутится фраза из стихотворения Хармса: «Движенье сделалось тягучим, и время стало как песок». Где-то фоном звучит музыка, и мне кажется, что это черное небо надо мной разразилось звуками. Под эту музыку, повторяя Хармса на ходу, я бегу к могиле бортрадиста. Зачем ты обманул меня, кричу. Бортрадист Влад безжизненно взирает на меня со своего керамического портрета. Он мертвый. И небо мертво. Мертво все вокруг – и я совсем одна здесь.
Зима бережет своих мертвецов. Под толстым, надежным слоем сугробов греются мертвые. Население Лисихинского кладбища соизмеримо с населением крупного поселка городского типа. Более сотни тысяч захоронений, если верить иркутскому аналогу Википедии. Покосившиеся кресты уходят в землю, их выкорчевывают, и остаются едва заметные, как грудь девочки-подростка, бугорки. А поверх них растут уже другие могилы, но они не видны под снегом. На крестах – белые шапки. Снег обжигает лодыжки. Я ложусь в тонком пальто на припорошенную землю, под колючий ветер, и прошу: забери меня, замети меня, укрой, чтобы не нашли. Прими меня, сделай одной из своих. Позаботься обо мне. Но кладбище не хочет меня принимать, и я плетусь восвояси.
Когда цвета умирают, они блекнут и сливаются в один белый цвет. Я иду по улице в мокром пальто и без шапки – потеряла на кладбище. Снег облепляет мои ресницы, и я пою: «Русское поле источает снег»[2]. Он приходит с небес и тотчас тает на мокром асфальте – под гул шагов в переулках, под шум машин. Я больше не узнаю улицы Иркутска, плутая во дворах, через которые каждый день срезала путь. Я иду все дальше и дальше, и вот дорога кончается, впереди только граница города с перечеркнутой табличкой, а дальше ничего не видно – белое небо слилось с белой равниной. Если и есть что-то там за ней, то в это уже не верится. Но настанет весна, и над кладбищем повиснет разноцветное коромысло. «Радуга над миром. Радуга над прахом. Радуга над кладбищем»[3]. Кладбище – это весь мир. Заросшие, заваленные мусором тропинки – это проспекты. Участки – это районы. Могилы – это тесные, холодные, сырые квартирки. В них покоятся истлевшие жильцы, которых давно никто не навещает. Кто позаботится о них в мое отсутствие?
Глава 4
Блаженная Ксения Петербургская, согласно тропарю, безумием мнимым обличала безумие мира. Храм находился на территории Ивано-Матренинской детской больницы, куда меня однажды ночью доставили с острым гастритом. Впрочем, я сама была виновата: не стоило выпивать двухлитровую бутылку «Спрайта» за вечер. В день крещения я прочитала житие Блаженной Ксении, купленное здесь же, в церковной лавке. Меня поразила сила ее любви к мужу и подвиг юродства. Это казалось очень романтичным, и мне тоже захотелось сойти из-за кого-то с ума.
В тот день, когда мне поставили диагноз «шизофрения», я была угашена мощными дозами лекарств и не смогла понять, что это значит. Я была под действием препаратов много дней. Тогда я еще ничего о них не знала. На современных препаратах можно даже жить обычную – вру, конечно, – не совсем обычную жизнь. Но в Иркутской психиатрической больнице, словно пользуясь беззащитным положением человека в психозе, меня накачивали плохими, устаревшими лекарствами. Такие лекарства парализуют умственную деятельность, и мыслительный процесс становится как у тупой невозмутимой коровы: разве что только вокруг не альпийские луга, а обоссанные матрасы. Я не знала, что от этих лекарств можно набрать вдвое больший вес и что именно это со мной вскоре и произойдет.
Я пребывала в блаженном психофармакологическом неведении. Я ждала от лекарств, что они сделают мир из призрачного и зыбкого четким и понятным. По крайней мере, мне казалось, что нейролептики примерно так и должны действовать. Но медикаменты лишь добавляли незнакомых, не свойственных мне ощущений, а мир вокруг оставался мерцающим и волшебным, как мираж. Я полубредила-полуспала на больничной койке, а игрушечная белая машинка-неотложка мягко везла меня сквозь туман туда, откуда возврата уже можно было не ждать. Меня укачивало, убаюкивало, мне было и плохо, и хорошо. За окном с решеткой расплывался призрачный город Иркутск, раздавались голоса из-под земли. Тогда я рассуждала, что лечат не лекарства, а сон, но лекарства нужны для сна. Нужен просто достаточный сон. Жизнь под общим наркозом. Целительная летаргия.
2
Из песни «Русское поле экспериментов» группы «Гражданская оборона», автор Е. Летов, 1988 г.