Степка поднял камешек и запустил его в крепость. Камешек звонко цокнул.
Суслик перестал жевать хлеб.
— Степ? — спросил он.
— Ну?
— Был?
— Где?
— Да в тюгулевке?
— А тебе что?
— Чай, товарищи мы, Степ.
— Юрке вы товарищи, а я с вами не разговариваю.
— Да не товарищи мы вовсе с Юркой, честно слово, не товарищи. Не водились мы с ним, нанялись только — за серебряный гривенник каждый. А теперь дал — и на пса он нам нужен.
Степка подозрительно взглянул на Суслика.
— Правда, Степ. Ну вот, ей-богу, правда.
Степка подошел к забору. Злость на товарищей понемногу проходила.
— Степ, ну скажи, был в тюгулевке? — опять спросил Суслик.
— Ну, был, — сказал Степка.
— А видел там людей с оторванными головами? — встрепенулся Власка.
— Нет.
— Ну да, не видел! Сказывать не хочешь. Сердишься.
— Поди ко псу! — Суслик толкнул Власку локтем в живот. — Ну ладно. Может, вчера и не рвали головы, — сказал он. — А били тебя, Степ?
— Нет.
— Врешь?
— Что я — нанялся врать-то, что ли? Или мне гривенники платит Юрка за это?
Суслик поперхнулся. Но не обиделся.
— Степ? — спросил он.
— Ну что еще?
— Матку били?
— Ударили… раз.
— По башке?
— Да тебе-то какая печаль? По башке или еще куда. Вот привязался!
Мальчики помолчали.
Власка дожевал свой хлеб, ссыпал с ладони в рот крошки и сказал:
— Городовых надо бояться больше бога. Бог — он прост, его что бояться? А городовые страшенные.
Степка посмотрел на Власку, на его черные, как земля, ноги, свисающие с забора, и подумал: «Осина стоеросовая». И ничего не ответил.
Только Суслик, бросая остатки своего хлеба воробьям, фыркнул носом на Власку и сказал:
— Ишь ты — «больше бога»! Я на прошлой неделе эва какой шпигорь[15] утащил из-под носа городового, и хоть бы что. А бог-то простой-простой, а сразу бы заметил. Он все насквозь кругом видит. Он, бог-то, старше всех городовых. Он, если захочет, всех их убьет.
Власка подумал и спросил:
— И околоточников может убить?
— Может.
— И приставов?
— И приставов.
— А почему же не убивает?
— «Почему не убивает»! Связываться не хочет, вот и не убивает.
Суслик низко свесился с забора и тихо спросил:
— Степка, а вправду твою мать посадят?
— Посадят.
— Надолго?
— На двадцать дней.
— На двадцать… Эх ты! Ну и подлюги…
Суслик вдруг беспокойно повел острым носиком.
— Стой, братцы. Никак Глухарь ползет?
Дверь хозяйской горницы приоткрылась. Сначала высунулся долгий костыль, потом показалась желтая борода, а за ней и сам старик — босой, в тиковых исподниках и в белой длинной рубахе. Как есть из гроба поднялся.
Старик учуял ребят.
— Кто там шуршит? Никак опять мальчишки? Прочь, озорники… Вот сейчас закляну вас.
Ребята боялись старикова заклятья. Какое оно, это заклятье, ни один не знал, а все боялись.
Степка пригнулся к земле и пополз в крепость. Суслик и Власка попрыгали с забора и тоже спрятались за камнем.
Суслик ластился к Степке и шептал:
— Я тебе, Степ, что-то скажу. Ты знаешь, Чик-Брик в гимназисты поступает, забудь меня бог, не вру. Экзамены у него на той неделе будут выспрашивать. Ему уж и мундир справили, синий суконный; потом еще кепу[16]. Эх, если бы ты видел, сколько на том мундире пуговиц — спереди и сзади! Он и шинельку выносил мне показывать. А кепу обещал дать поносить. Да мне не надо. Ну ее к шуту, и кепу и шинельку. И пуговицы на мундире… Я еще ихнего мопса — Мурзу — дегтем измажу, а на парадную дохлых кошек натаскаю, увидишь, натаскаю. А еще знаешь что, Степка? Да ну, Степ, куда ж ты смотришь? — Суслик дернул Степку за рукав. — А знаешь, что у Звонарихи на Бакалде нынче ночью было? Там холерой калмык крещеный помер. Мы не стали смотреть, тебя дожидались. Пойдешь? А, Степ?
15
Шпигорь — длинный гвоздь с широкой шляпкой. Такими гвоздями приколачивают бортовую обшивку к баржам.