Басмач зачерпнул ложкой, подул, попробовал.
На вкус суп был так же, как и на вид: просто перемешанные овощи и мясо. Сытно, наверняка. Но почти безвкусно. Соль – да. Лук? Ну, лук, явно обычный, домашний, плавал мелкими полукольцами и на вкус еды не влиял. Чего-то явно не хватало. Порывшись в кармане плаща, бородач извлек на свет пакетик вощеной бумаги неопределенно-бурого цвета с почти карандашным изображением стручка перца и надписью «Перец душистый» – простейшая приправа, в избытке хранившаяся в закромах любой хозяйки лет двадцать назад.
Кто бы стал запасать обычную приправу мешками? Никто, правильно. Чуть что, в первую очередь затаривались солью, спичками, консервами, макаронами. А про перчик с лаврушкой как-то забывали. Зря.
Басмач надорвал пакет. В нос тут же ударил душистый и ядреный аромат молотого перца. Зажмурившись и смачно чихнув, чуть не расплескал еду.
Есть мнение, что коньяк с годами становится только лучше, букет сложнее, вкус тоньше. Наверняка годы, проведенные в схроне деда Усмана, конкретно этой пачке перца позволили набрать звезд явно за два десятка.
От души сдобрив перцем тарелку супа, Басмач подождал, пока частицы приправы разбухнут, отдадут весь вкус бульону, и после этого принялся с аппетитом уплетать варево. Был суп «я тебя сварила из того что было», а стал вполне себе вкуснейший обед. Одно дело набить брюхо калорийным, питательным, белковым. И совсем другое, сопроводить процесс набивания желудка еще и ощущением… Наслаждения? Удовольствия? Удовлетворением от процесса? Наверняка каждое по отдельности и все вместе взятое.
Когда в миске – надо заметить очень глубокой – осталась ровно половина, Басмач, блаженно щурясь на послеобеденное солнце, откинулся назад, опершись спиной на столб, подпиравший навес. В животе ощущалась приятная тяжесть, впервые за… за очень долгое время. Домашняя еда. Хорошо.
А ведь всего ничего, всего лишь щепотка перца. Не зря во времена всяких Колумбов с Магелланами, росли торговые империи и гремели кровопролитные войны за право обладания драгоценнейшими специями. И смех и грех: перец был дороже золота.
Пастухи, обедавшие по соседству, внимания на бородача не обращали: доедали и расходились. А сытому Басмачу даже подумалось, не попросить ли добавки и не прибавить ли к перцу еще и лаврового листа, чем черт не шутит.
Басмач почувствовал на себе пристальный, буравящий чуть не насквозь взгляд. Он усмехнулся про себя. Давешняя старушка-повариха подошла ближе.
– Кара бурыш?.. – взволнованным голосом спросила она. А взгляд так и цеплял лежавший на плохо оструганных досках надорванный бумажный пакет с изображением стручка и круглых зерен перца. Басмач молча подвинул упаковку ближе к старушке. Порывшись в кармане плаща, не глядя, выложил еще и большой хрустящий пакет лаврового листа. Повариха замешкалась, осторожно протянула сухие темные ладони, бережно, чтобы не просыпать, взяла пакетик, поднесла к лицу, вдохнула аромат и заплакала.
Пока сидящая напротив бабушка что-то рассказывала, то на казахском, то на ломаном русском, вытирая слезы на мутных старческих глазах, то и дело хватая горячей ладошкой Басмача за руку, он, понимая из ее сбивчивой речи от силы два слова из десяти, разглядывал старушку. На вид ей лет явно за семьдесят, то есть мир до Напасти она помнила, причем в разных его вариациях, включая Великую Отечественную войну.
Выговорившись, она успокоилась.
Суть всей ее долгой тирады для Басмача складывалась ровно в три слова: такой мир просрали. И Басмач с этим был согласен.
– Сынок, ги-де бурыш взял? – испытующе уставилась старушка.
– Нашел, – простодушно ответил Басмач. Взглядом его не прошибешь. – Больше нету.
– Жам-а-ан… – протянула старушка и тут же поинтересовалась, склонив голову чуть набок:
– Бурыш, канша турады?[8]
Басмач и не думал просить за перец патроны или еще что-то.
– Даром, апай, – покопавшись в памяти, припомнил слово «подарок» на казахском, – сыйлык.
Старушка встрепенулась, поглядела как-то подозрительно – ведь все имеет стоимость. Но тут же успокоилась, взгляд смягчился. Только Басмач вдруг подумал, почему бы не разговорить повариху, разузнать не появлялся ли в округе Айдахар.
– Апай, тут у вас хорошо, Адырбай-хан явно хороший господин. Дети сытые, больных нет. Скотины много, все при деле…
– Ай, – махнула та сухой лапкой, нахмурилась.