– Будь осторожна. – Мама подтягивает молнию на моей куртке.
– Конечно.
– Вижу, ты хочешь о чем-то меня спросить.
– Правда?
– Тебе нужно поучиться делать каменное лицо. Потренироваться перед зеркалом.
– А что такое каменное лицо? – Я задаю один вопрос, чтобы отвлечь ее от другого.
– Каменное лицо – бесстрастное лицо. Как у игрока в покер, которому важно сохранять нейтральное выражение, чтобы никто не мог понять, какая у него карта.
Отвожу занавеску на окне, выглядываю. Ну же, Бен, хотя бы раз приди вовремя.
– И отвечая на твой невысказанный вопрос, скажу: ты не такая, как Эми. Странно, но я чувствую, что могу отпустить тебя одну с Беном. А вот в ее здравомыслие с Джаззом мне не верится. Понимаешь?
Звонит телефон, и она спешит поднять трубку.
Мама видит больше, чем я иногда думаю, и больше, чем понимает Эми. Они с Джаззом постоянно друг друга трогают, держатся за руки да целуются, а у нас с Беном ничего такого нет. С другой стороны, они же не у нее на глазах милуются, а тогда откуда ей все известно?
Миссис Али смотрит на вещи иначе. После того как она запретила мне бегать с Беном на ланче, мы почти не разговаривали всю неделю. Не иметь возможности побыть вместе хотя бы чуточку в течение дня – это неправильно. Конечно, миссис Али видела мой рисунок Бена, а мама не видела и не увидит, потому что я спрятала его вместе с другими под ковер.
Снова выглядываю в окно и на этот раз вижу – Бен бежит по дороге. Наконец-то.
– Пока, мам! – кричу я и выскальзываю за дверь.
Как обычно, начинаем без раскачки. Поздоровались – и вперед. Может, это и есть чрезмерная физическая нагрузка? Мне нравится глухой стук подошв по асфальту, бегство в иной мир, где значение имеет только скорость. Ноги у Бена длиннее, и ему приходится приспосабливаться к моему ритму, так что его топ-топ и мой тап-тап смешиваются во что-то знакомое и легкое, звучащее особенно умиротворяюще после тишины последних нескольких дней.
После случая с Джанелли настроение в школе изменилось. Когда забрали Феб, все только об этом и говорили, теперь же не слышно даже шепота. Этой темы никто не касается. Может быть, потому, что все видели, как с ним обошлись, и необходимости в полуправде и домыслах нет. Замену Джанелли не прислали, и уроки живописи отменены до дальнейшего уведомления. Мое свободное время заполнили занятиями в общей группе, где все сводится к выполнению домашней работы.
Начинаю сбавлять ход, хотя обычно это делает Бен. Сегодня мне нужно поговорить с ним кое о чем.
Бен обходится без комментариев; просто следует моему примеру и не спешит с вопросами. Вообще-то, он за целую неделю едва ли произнес хоть слово. Я заранее продумала, что и как сказать, но весь план идет насмарку, едва я поднимаю голову и смотрю на него.
– Ты злишься?
– Что?
– Не притворяйся, что не слышал. Это продолжается всю неделю. Даже с воскресенья.
– Не говори глупости. Конечно, не сержусь, – сердито говорит Бен.
Я останавливаюсь.
– В чем дело? Я сделала что-то не то?
Он проводит ладонью по волосам.
– Кайла, не всегда дело только в тебе, ясно?
Я отступаю, словно получила пощечину.
– Тогда в чем?
– Тише.
Я с опозданием ловлю себя на том, что повысила голос. Он берет мою руку, сплетает пальцы. Мимо проносится машина. Бен оглядывается по сторонам. Никого не видно.
– Идем. – Он тянет меня к растущим вдоль обочины деревьям. В темноте едва просматривается тропинка, ведущая к забору с металлической калиткой, которая слегка мерцает в лунном свете. По другую сторону забора тянутся поля. До дороги несколько минут пешком; проходящие машины едва слышны.
Бен останавливается и прислоняется к забору; его лицо теряется в тени.
– Тихие слова в ночи[2], – шепчет он, а потом подхватывает меня и сажает на забор, так что теперь мы смотрим друг другу в глаза. Я уже освоилась в темноте и вижу на его лице то же выражение, которое было тогда, в дождь, когда мне показалось, что он поцелует меня. То выражение, которое я перенесла на бумагу на последнем уроке у Джанелли.
Бен наклоняется – так быстро, что я не успеваю отреагировать, – и легко касается губами моей щеки.
– Я не злюсь на тебя, – шепчет он мне на ухо, и от этих слов по шее бегут мурашки. Внутри все переворачивается, а рука, словно сама собой, тянется к его губам и…
Бен с сожалением качает головой и отступает.
– Нам нужно поговорить. Времени мало.
Я опускаю руку.
Он снова прислоняется к забору, прячется в тени, но ничего не говорит. Листья шуршат на ветру, ограда подо мной как будто ледяная, и я уже начинаю дрожать от холода, а руки и ноги покрываются гусиной кожей.