В тот миг мне показалось, что лань – это воплощение самого леса, с его диким изяществом – непринужденным, неизведанным; часть живого мира, не испытывающего нужды сомневаться в себе. Ей будто было все равно, жива она или мертва. Она просто существовала. И в этом осознании была жизнь. Пуля, которую я в конечном счете выпустил, угодила в тропу перед нами, не долетев до цели нескольких футов. Все оставшееся утро отец убеждал меня, что я попал в лань, что вскоре мы увидим кровавый след – тонкую красную нить, пронизывающую лес, – который приведет нас к жертве. Но я понимал – понимал, что он просто пытается меня утешить.
Сейчас я спрашивал себя: повторится ли эта история? Буду ли я целиться в какую-то недосягаемую правду, спрятавшуюся за стеной толстых черных прутьев решетки окружной тюрьмы? И будет ли отец до конца дней убеждать меня в том, что я попал в цель? Чем глубже мы ныряем в этот лабиринт, тем больше теряемся в нем, теряем друг друга. И проследить, когда все началось, станет невозможным; наше прошлое обернется мифом.
– А с хорошими людьми ты подружился? – спросил отец, проезжая на желтый свет.
Я вспомнил Чарльза и Доминик, студентов музыкального факультета, которые любили петь спиричуэлс в гостиной общежития и уговаривали меня посмотреть фильм «Имитация жизни»[10]. «Окно для белых в мир чернокожих» – так они описали его.
«Если не расплачешься после просмотра – с тобой что-то не так, – говорил Чарльз. – Белые всегда плачут, когда смотрят этот фильм».
Мы с Чарльзом и Доминик быстро стали друзьями, но я боялся рассказывать о них отцу. Хоть он и заявлял, что «не против темнокожих», я не хотел упоминать расу, не хотел выставлять их своими чернокожими друзьями «для галочки», не хотел углубляться в историю семейной хлопковой фабрики из страха разбудить в себе еще большее чувство стыда. Да и жизнь в колледже и жизнь дома разительно отличались друг от друга, а после того как Дэвид позвонил родителям, я вообще боялся упоминать ту другую жизнь из страха, что наружу выплывут еще какие-нибудь тайны.
– Хороших людей вообще мало, – ответил я, барабаня по стеклу указательным пальцем. – Нельзя водиться абы с кем.
И я, и отец прекрасно знали, что такое первородный грех.
Я подумал о профессорах, о лекциях по европейской литературе, на которых я страшно оживлялся, когда мы обсуждали идеи и взгляды, будто они не больше чем земля или песок, легко сочащийся сквозь пальцы. Я вспомнил, как идеи, когда-то казавшиеся мне недосягаемыми и недоступными, поблекли перед взором и перестали ассоциироваться со злым и любящим Богом, в которого меня так долго учили верить, и в них обнаружилось зерно других религий, других философий, другого образа жизни.
После нескольких минут молчания отец снова включил Creedence и так выкрутил колесико магнитолы, что в машине задрожали стекла, а у меня чуть не лопнули барабанные перепонки.
«Я вижу землетрясения и молнии, – пели Creedence, – вижу страшные несчастья»[11].
Я ссутулился и закинул ноги на приборную панель. Ремень безопасности натянулся, вжимая меня в сиденье. Оставшуюся часть пути мы не разговаривали. Мы вступили на территорию моего отца, и Библейский пояс сжимал меня крепче, чем ремень безопасности, стягивавший грудь.
В колледже человек из подполья Достоевского время от времени брал надо мной верх, приглашая отступить в тень, слиться с обстановкой и наблюдать. Разница была в том, что после случая с Дэвидом я прятался еще глубже: не выходил из комнаты по нескольку дней и мочился в бутылки из-под воды, а потом, засунув под кровать, о них забывал. Когда позднее, будучи в более адекватном состоянии, я находил эти бутылки, то словно видел впервые, потрясенный их внезапным появлением; в такие минуты я смотрел на себя прежнего как на уродливого самозванца.
«Кто мог сотворить подобное? – думал я. – Насколько отчаялся этот человек?»
Узнав о фрейдистской теории в первом семестре, я забеспокоился еще сильнее. «Наверняка это какие-то нерешенные детские травмы, – рассуждал я, вспоминая мокрые иероглифы на ковре в своей спальне. – Должно быть, они – еще один знак моей испорченности. Нет, – резко переключался я на перспективу Ветхого Завета, – моей греховности».