— Я к вашим услугам. — Он бросил полотенце, в последний раз потер морду кобылы и дал ей горсть сена. — Могу я спросить, чего вы желаете?
— Отец Марти умирает и желает принять консоламентум. Ему нужны добрые христиане в качестве свидетелей.
— Я бы не назвал себя добрым христианином.
— Я бы тоже. Но придется обойтись вами.
*
Когда он поднимался за ней по склону, он спросил, почему священник принимает последнее утешение от еретика.
— Потому что он умирает. Он не хочет умереть без отпущения грехов.
— Но он католический священник. Я знаю, что это лишь другое слово для лицемера, но зачем ему искать спасения своей бренной души у еретика?
— Вы называете катаров еретиками, сеньор, но они почитают Христа так же, как вы или я. То, что они не любят Папу, не значит, что они не любят Бога. Кроме того, здесь нет священника, чтобы совершить над ним соборование, так что у него нет выбора.
— И эти Добрые люди сделают это?
— Они никому не откажут в последнем утешении. Конечно, будь отец Марти на их месте, он бы сделал это, только если бы у них были деньги, чтобы заплатить. В этом и разница.
Отец Марти, казалось, за ночь усох. Плоть его усохла, и оттого глаза, казалось, стали больше в черепе. Он улыбнулся им, когда они опустились на колени слева от него, а с другой стороны — катарский священник Гильем Виталь и его спутник.
— А что остальные? — спросил Филипп. — Никто из других крезенов к нам не присоединится?
Она покачала головой.
— Они его ненавидят, — прошептала она. — Они считают, что это притворство. При жизни он бесчестил их женщин, забирал первые плоды урожая и брал с них плату за каждую исповедь, за каждые роды. У него здесь нет друзей, кроме нас, бедняга.
Виталь зажег несколько свечей вокруг тела отца Марти.
— Брат, — сказал он. — Желаешь ли ты принять нашу веру?
— Да, отец. Воля у меня есть; молю Бога дать мне сил.
Виталь поднял глаза на Фабрицию и Филиппа.
— Добрые христиане, мы молим вас во имя любви Божьей даровать ваши благословения нашему другу, здесь присутствующему.
— Отче, — пробормотал отец Марти, — моли Бога привести меня, грешника, к доброму концу.
— Да благословит тебя Бог, сделает добрым христианином и приведет к доброму концу.
— За всякий грех, что я мог совершить, мыслью, словом или делом, я прошу прощения у Бога, Церкви и всех здесь присутствующих.
— Да простят тебе Бог, и Церковь, и все здесь присутствующие эти грехи, и мы молим Бога отпустить их тебе.
— Я обещаю посвятить себя Богу и его Евангелию, никогда не лгать, никогда не клясться, никогда не иметь дела с женщиной, никогда не убивать животных, никогда не есть мяса и питаться лишь плодами. Кроме того, я обещаю никогда не предавать своей веры, какая бы смерть меня ни ждала.
Виталь протянул свиток Евангелия от Иоанна, и отец Марти прикоснулся к нему губами. Затем он и его спутник возложили свои правые руки ему на голову.
— Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое. Да будет воля Твоя и на земле, как на небе. Хлеб наш духовный даждь нам днесь, и избави нас от лукавого.
Он обвязал голову отца Марти плетеной лентой и преподал своему спутнику поцелуй мира. Тот, в свою очередь, передал его Филиппу, а Филипп легко поцеловал Фабрицию в щеку. Наконец, она наклонилась и поцеловала отца Марти в лоб.
— Новообращенный должен есть лишь хлеб и воду в течение сорока дней своей эндуры[12], — сказал Виталь Фабриции.
Отец Марти гоготнул.
— Я и сорока часов не протяну.
*
— Мне кажется, — сказал Филипп Фабриции, — вполне разумно просить человека на смертном одре отречься от женщин и мяса.
— Потому-то так мало кто принимает обеты до самого конца. Люди восхищаются Совершенными, может, даже хотят быть на них похожими, но обеты слишком суровы. Лишь немногие могут прожить так свою жизнь. Их религия мягка в том, что не осуждает нашу природу.
— А этот консоламентум? Он спасет его душу и отправит в рай?
— Вернет в рай. Без обетов его душа просто переселится в другое тело здесь, на земле, и он будет страдать, потому что страдание здесь неизбежно. Если мы любим, мы теряем. Если мы живем и счастливы, мы умираем. Это ловушка Дьявола.
Он коснулся ее руки в перчатке.
— А это что? Это дело рук Бога или Дьявола?
— Я не знаю, что это. — Она поморщилась от боли и остановилась, чтобы отдохнуть, оперевшись на него. Он помедлил, а затем обнял ее за плечи.
— Его здесь нет, — сказала она, легко коснувшись его груди.