Такие ль вцеплялись в нее сипуны-вурдалаки,такие ли птички желали ее щекотать,да хватит об этом… Когда-то мы были варяги!Теперь – доходяги. И вот он бесчинствует – тать.
Какие-то люди у нас, с иноземной любовью.Гляди: окружают заботой, идут по пятам.Но я на лукавые зовы не дрогну и бровью.И я их руки – не возьму. И свою – не подам.
«Земля пролетает в молозиве…»
Земля пролетает в молозивевраждующей с нами материи –как будто сквозь долы колхозные,где выросло, да поутеряно;где мы, как колосья съедобные,стоим-дозреваем-качаемся…в земные свои неудобиякамнями обиды кидаемся.
…
Но мне – угольку человечества, мнек пламени честному хочется,где детство невинное греетсядля будущего одиночества.Всё там – что случилось хорошего.Всё там – у печурки за Вологдой,где тёплых поленьев наношеносудьёй человечьего холода.
Рождественская звезда
Омовейное нежное детство –даже в голоде, вошках и струпьях, пожалейменя словом жалейнымпод холодные вьюжные хлопья.Словом-звуком… глубоким, коровьимподыши в свои тёплые ноздри,словно в сеннике, в яслях господних –предрождественской россыпи звёздной.
И забьётся во мне ретивое,и сомнётся в прощённой обиде,и сквозь пласт заглушённого вояиз нутра что-то тяжкое выйдет.Выйдет-выпадет-грянется оземь…и тогда-то взойдёт из печализолотая! – овечья и козья –и обнимет, как мамка, лучами.
Это глория! Это свеченье!Это слёз перекушенных струйки…вихре-конь… столбовое верченье…
и мороза звенящие сбруйки.
Образ Тихвинской Божьей Матери – покровительницы Севера
Образ Тихвинской, написанный Лукой…Сколько чудного за бедной сей строкой:в тёмной зелени протеплевших небеслуч ли… серп ли магнетический воскрес.
Нечто жизнью переполненное там:мать с дитём?.. иль ветер бродит по стогам,загибая кудреватые верхи?..Небеса вокруг пустынны и тихи.
Только пуще виден он со всех сторон –розоватый серп как есть окровавлён,
и прозреешь – только резь пройдёт в очах –золотые нимбы сполохов в ночах.
Образ Тихвинской, написанный Лукой.Ангел Севера водил его рукой.
Устюжская икона[1]
Намалеваны в соборе Устюжскомиконы с любовною страстию:чьи-то дролюшки, чьи-то утушки,безымянные Марьи да Настюшки.
И черны они, и красны дотоль,что икон мы таких не видывали.На щеке – пожар, на руке – мозоль…А пожгли-то их, повыкидывали!..
Побывали вы, Марьи, на паперти.Посидели вы, Насти, во заперти.На печных горшках покривили рты.Покатали на вас рубелём порты.
…Вот хожу я по городу Устюгу,по Великому Устюгу Сухонскому.Во реке ребятишки сопливые,В учрежденьях людишки сонливые.
А во главном соборе святынямиразвеселые ряхи крестьянские.Полыхают глаза окаянские:карим-карие, синим-синие!
Отец
Он не знал, как сделать,чтобы его любили,чтобы его любилхоть кто-то на этом свете.Он не знал. И поэтомуЖил сам-один незаметно.Как соловей в куртине.(А может – Христос в пустыне.)
Как соловей одинокий,в шапочке такой же татарской,в таком же халате сером,сером халате больничном –соловей стариковской больницыс последнею кличкой «профессор» –отец! – соловей отпетый.(А может – Христос распятый.)
О, спой мне, отец, сквозь чащу,сквозь непроходимую толщу…И, может быть, я услышу,пойму тебя сердцем прозревшим.(А может – Христос воскресший.)
«Рождённый в песках, в пещере…»
Рождённый в песках, в пещерепод тёплые вздохи волов,Ты был ли? Но искренней верене нужно ответных слов.Кто верит, тот видит и знает,и жизнь свою делит с Ним.А Он – как ему подобает –не всякому зрящему зрим.
Слава меж людьми и венки мученические[2]
Приспевает время мучеников, что спасут народ и други.Приспевает время лучников, время шлема и кольчуги.Кузнецы! мечи выковывай из победно-звонкой стали,блеском стали очаровывай замохнатевшие дали.