Завыл шакал, — он не вкусит их тлена!
Разверст живот кумира. Кровь и пена
Кипит в меди. Идет богослуженье.
Из Тира, из Сидона вести дурны;
Казна пуста; в сенате речи бурны;
Внимать не время систрам многострунным.
Но что богам? Их небеса лазурны.
О Мать Танит! Облей елеем лунным
Сквозь сень ветвей младенческие урны!
Сильвестр Щедрин
Когда еще в пыли тротуаров немощеных,
Линейками треща, процветала Москва,
А гордая Нева в Ботнических затонах
Гранитом берега облачала едва,
Наши деды тогда в широкополых шляпах,
Полупричесаны, отвернув воротник,
От имений своих и от изб косолапых
И от тощих полей, где жатву жал мужик,
Косясь на прихоти скучающего бара,
Уезжали туда, где воздух для певца
Так мягок, где «синьор», гитара и Феррара,
Где Торкватов напев слетает с уст гребца.
И нес их дилижанс на берега Сорренто:
Их прельщала семья певучих рыбаков,
«Ладзарони» нагих и черных стариков,
Макарон бахрома и желтая полента,
Обгрызанный арбуз, золотой апельсин,
Небрежно брошенный рукою загорелой,
И средиземных волн простор с каёмкой белой,
И народный театр, где рваный арлекин
Горланит, где гремит смех неаполитанца,
Горячий, словно день, легкий, как плеск весла;
И в горах девушка, ведущая осла,
Белый сложив платок над загаром румянца.
Там ты расцвел, Щедрин. Виноградные сени,
Куда с моря ведут скалистые ступени,
И прохладу любил ты сельских галерей,
Где солнца теплый луч пронизывает кисти,
В сладких соках таящие «Lacrimae Christi»[4],
Где курчавы ребята, где грудь матерей
Солнцем опалена… В хозяине ты друга,
Наверное, нашёл, и душу он твою
Беспечнейшей пленял любовью к бытию
И гортанным акцентом болтливого Юга.
А вечером, мольберт на утёс водрузив,
Ты садился смотреть, как ловят крабов дети,
Как, влажные ещё, усевшись, чинят сети
Старухи, старики. Зеленеет залив…
На шарфы красные струится ветер тонкий,
От Капри веющий. Наполнен речью звонкой
Весь берег. Скал меж тем приморская стена
Темнеет. В музыку, в любовь и в сон Сорренто
Уходит… Лишь одна неба светлая лента
Как будто серебром прозрачным зажжена.
Анна Ахматова
Сама не зная, торжествует
Над всем, — молчит иль говорит;
Вблизи как тайна существует
И чудо некое творит.
Она со всеми и повсюду,
Здоровье чье-то пьет вином,
За чайный стол несет посуду,
Иль на гамак уронит том.
С детьми играет на лужайке
В чуть внятном розовом платке;
Непостижима без утайки,
Купаться шествует к реке.
Над блюдцем свежей земляники,
В холщовом платье, в летний зной,
Она — сестра крылатой Ники
В своей смиренности земной.
И удивляешься, как просто
Вмещает этот малый дом
Ее — мифического роста,
С таким сияньем над челом.
Она у двери сложит крылья,
Прижмет вплотную вдоль боков
И лоб нагнет со свежей пылью
Задетых где-то облаков.
Вошла — и это посещенье,
В котором молкнет суета, —
Как дальний гром, как озаренье —
Земная гостья и мечта.
Е. С. Кругликовой
Мечтаю ваш создать портрет,
Не кистью, так стихом иль прозой.
Кто знал, что шестьдесят шесть лет
Еще совсем весенний возраст?
Сумели вы перенести
К заплатам, примусам, ушанке
Полумужское травести
И легкость истой парижанки.
Изображу седой висок
И ваш берет из Сант-Андера,
И галстук — бант наискосок
В большой традиции Бодлера.
Колечко дыма, жест рукой —
И вдруг тень Франса иль Гогена
В монмартрской вашей мастерской
Возникнут, где аборигеном
Желал быть каждый, где на сбор
Талантов в сумеречных позах
Парижа меркнущий офорт
Глядел сквозь оттиски и розы.