На белом холодном снегуОн сердце свое убил.А думал, что с Ней в лугуСредь белых лилий ходил.
Вот брежжит утренний свет,Но дома его всё нет.Невеста напрасно ждет,Он был, но он не придет.
Religio[3]
1
Любил я нежные слова.Искал таинственных соцветий.И, прозревающий едва,Еще шумел, как в играх дети.
Но, выходя под утро в луг,Твердя невнятные напевы,Я знал Тебя, мой вечный друг,Тебя, Хранительница-Дева.
Я знал, задумчивый поэт,Что ни один не ведал генийТакой свободы, как обетМоих невольничьих Служении.
2
Безмолвный призрак в терему,Я – черный раб проклятой крови.Я соблюдаю полутьмуВ Ее нетронутом алькове.
Я стерегу Ее ключиИ с Ней присутствую, незримый.Когда скрещаются мечиЗа красоту Недостижимой.
Мой голос глух, мой волос сед.Черты до ужаса недвижны.Со мной всю жизнь – один Завет:Завет служенья Непостижной.
Вхожу я в темные храмы…
Вхожу я в темные храмы,Совершаю бедный обряд.Там жду я Прекрасной ДамыВ мерцаньи красных лампад.
В тени у высокой колонныДрожу от скрипа дверей.А в лицо мне глядит, озаренный,Только образ, лишь сон о Ней.
О, я привык к этим ризамВеличавой Вечной Жены!Высоко бегут по карнизамУлыбки, сказки и сны.
О, Святая, как ласковы свечи,Как отрадны Твои черты!Мне не слышны ни вздохи, ни речи,Но я верю: Милая – Ты.
Будет день, словно миг веселья…
Будет день, словно миг веселья.Мы забудем все имена.Ты сама придешь в мою кельюИ разбудишь меня от сна.
По лицу, объятому дрожью,Угадаешь думы мои.Но всё прежнее станет ложью,Чуть займутся Лучи Твои.
Как тогда, с безгласной улыбкойТы прочтешь на моем челеО любви неверной и зыбкой,О любви, что цвела на земле.
Но тогда – величавей и краше,Без сомнений и дум приму.И до дна исчерпаю чашу,Сопричастный Дню Твоему.
Его встречали повсюду…
Его встречали повсюдуНа улицах в сонные дни.Он шел и нес свое чудо,Спотыкаясь в морозной тени.
Входил в свою тихую келью,Зажигал последний свет,Ставил лампаду весельюИ пышный лилий букет.
Ему дивились со смехом,Говорили, что он чудак.Он думал о шубке с мехомИ опять скрывался во мрак.
Однажды его проводили,Он весел и счастлив был,А утром в гроб уложили,И священник тихо служил.
Разгораются тайные знаки…
Разгораются тайные знакиНа глухой, непробудной стенеЗолотые и красные макиНадо мной тяготеют во сне
Укрываюсь в ночные пещерыИ не помню суровых чудес.На заре – голубые химерыСмотрят в зеркале ярких небес.
Убегаю в прошедшие миги,Закрываю от страха глаза,На листах холодеющей книги –Золотая девичья коса.
Надо мной небосвод уже низок,Черный сон тяготеет в груди.Мой конец предначертанный близок,И война, и пожар – впереди.
Мне страшно с Тобой встречаться…
Мне страшно с Тобой встречаться.Страшнее Тебя не встречать.Я стал всему удивляться,На всем уловил печать
По улице ходят тени,Не пойму – живут, или спят…Прильнув к церковной ступени,Боюсь оглянуться назад.
Кладут мне на плечи руки,Но я не помню имен.В ушах раздаются звукиНедавних больших похорон.
А хмурое небо низко –Покрыло и самый храм.Я знаю – Ты здесь, Ты близко.Тебя здесь нет. Ты – там.
Дома растут, как желанья…
Дома растут, как желанья,Но взгляни внезапно назад:
Там, где было белое зданье,Увидишь ты черный смрад.
Так все вещи меняют место,Неприметно уходят ввысь.Ты, Орфей, потерял невесту, –Кто шепнул тебе – «Оглянись…»?
Я закрою голову белым,Закричу и кинусь в поток.И всплывет, качнется над теломБлаговонный, речной цветок.
Распутья
(1902—1904)
Я их хранил в приделе Иоанна…
Я их хранил в приделе Иоанна,Недвижный страж, – хранил огонь лампад.
И вот – Она, и к Ней – моя Осанна –Венец трудов – превыше всех наград.
Я скрыл лицо, и проходили годы.Я пребывал в Служеньи много лет.
И вот зажглись лучом вечерним своды,Она дала мне Царственный Ответ.
Я здесь один хранил и теплил свечи.Один – пророк – дрожал в дыму кадил.
И в Оный День – один участник Встречи –Я этих Встреч ни с кем не разделил.
Сфинкс
Шевельнулась безмолвная сказка пустынь,Голова поднялась, высока.Задрожали слова оскорбленных богиньИ готовы слететь с языка…