Заносчиво, как молодой гусарик,
Что кунтушом в мазурке размахался,
Нагой Амур широкими крылами
В ленивом меде неба распластался,
Остановись, душа моя, над нами, —
И по ресницам спящую ударил.
Как встрепенулась, как захлопотала!
Шелка, шитье, ширинку — все хватает,
А в золотом зрачке зарделась слава,
И пятки розоватые мелькают.
И вдруг на полотне — пожар и травы,
Корабль и конница, залив и залы,
Я думал: «Вышьешь о своем коханном!»
Она в ответ: «Во всем — его дыханье!
От ласки милого я пробудилась
И принялась за Божье вышиванье,
Но и во сне о нем же сердце билось —
О мальчике минутном и желанном».
1921
«Врезанные в песок заливы…»*
Врезанные в песок заливы —
кривы
и плоски;
с неба ускакала закатная конница,
ивы,
березки —
тощи.
Бежит, бежит, бежит
девочка вдоль рощи:
то наклонится,
то выгнется,
словно мяч бросая;
треплется голубая
ленточка, дрожит,
а сама босая.
Глаза — птичьи,
на висках кисточкой румянец…
Померанец
желтеет в осеннем величьи…
Скоро ночь-схимница
махнет манатьей на море,
совсем не античной.
Дело не в мраморе,
не в трубе зычной,
во вдовьей пазухе,
материнской утробе,
теплой могиле.
Просили
обе:
внучка и бабушка
(она — добрая,
старая, все знает)
зорьке ясной подождать,
до лесочка добежать,
но курочка-рябушка
улетела,
в лугах потемнело…
«Домой!» —
кричат за рекой.
Девочка все бежит, бежит,
глупая.
Пробежала полсотни лет,
а конца нет.
Сердце еле бьется.
Наверху в темноте поется
сладко-пленительно,
утешительно:
— Тирли-тирлинда! я — Психея.
Тирли-то-то, тирли-то-то.
Я пестрых крыльев не имею,
но не поймал меня никто!
Тирли-то-то!
Полно бегать, мышонок мой!
Из-за реки уж кричат: «Домой!»
1921
Любовь*
Любовь, о подружка тела,
Ты жаворонком взлетела,
И благостна, и смела,
Что Божеская стрела.
Теперь только песня льется,
Все вьется вокруг колодца.
Кто раз увидал Отца,
Тот радостен до конца.
Сонливые тени глуше…
Восторгом острятся уши,
И к телу летит душа,
Жасмином небес дыша.
1922
Ариадна*
У платана тень прохладна,
Тесны терема князей, —
Ариадна, Ариадна,
Уплывает твой Тезей!
Лепесток летит миндальный,
Цепко крепнет деревцо.
Опускай покров венчальный
На зардевшее лицо!
Не жалей весны желанной,
Не гонись за пухом верб:
Все ясней в заре туманной
Золотеет вещий серп.
Чередою плод за цветом,
Синий пурпур кружит вниз, —
И, увенчан вечным светом,
Ждет невесты Дионис.
1921
«Стеклянно сердце и стеклянна грудь…»*
Стеклянно сердце и стеклянна грудь,
Звенят от каждого прикосновенья,
Но, строгий сторож, осторожен будь;
Подземная да не проступит муть
За это блещущее огражденье.
Сплетенье жил, теченье тайных вен,
Движение частиц, любовь и сила,
Прилив, отлив, таинственный обмен, —
Весь жалостный состав — благословен:
В нем наша суть искала и любила.
О звездах, облаке, траве, о вас
Гадаю из поющего колодца,
Но в сладостно-непоправимый час
К стеклу прихлынет сердце — и алмаз
Пронзительным сияньем разольется.
1922
III. Морские идиллии*
Элегия Тристана*
Седого моря соленый дух,
За мысом зеленый закат потух,
Тризной Тристану поет пастух —
О, сердце! Оле-олайе!
Ивы плакучей пух!
Родимая яблоня далека.
Розово спит чужая река…
Ни птицы, ни облака, ни ветерка…
О, сердце! Оле-олайе!
Где же твоя рука?
Угрюмый Курвенал умолк, поник,
Уныло булькает глохлый родник,
Когда же, когда же настанет миг
О, сердце! Оле-олайе! —
Что увидим мы transatlantiques?[91]
1921
Сумерки*
Наполнен молоком опал,
Залиловел и пал бесславно,
И плачет вдаль с унылых скал
Кельтическая Ярославна.
Все лодки дремлют над водой,
Второй грядою спят на небе.
И молится моряк седой
О ловле и насущном хлебе.
Колдунья гонит на луну
Волну смертельных вожделений.
Grand Saint Michel, protege nous![92]
Сокрой от сонных наваждений!
Май 1922
Безветрие*
Эаоэу иоэй!
Красильщик неба, голубей
Горшочек глиняный пролей
Ленивой ленте кораблей.
Эаоэу иоэй!
О Солнце-столпник, пожалей:
Не лей клокочущий елей
Расплавленных тобой полей!
Эаоэу иоэй!