Ты истинный всегда несчастному покров,
Ты сердце зришь мое, в душе моей читаешь, —
Прости несчастного! — ты слабому прощаешь!
Но — ах, какой теперь внимаю страшный звук!
Шарлота! Полночь бьет! прости, мой милый друг!
<ИЗ ПИСЬМА К А. И. ТУРГЕНЕВУ И А. С. КАЙСАРОВУ>{*}
Где, где часы сии прекрасны,
Когда мы в кочках под шатром
В сентябрьски вечера ненастны
С любезной трубкой и вином
Родные песенки певали
И с бурей голос соглашали,
Когда пред нами с тьмой ночной
Огонь сражался Оссияна,
Древа шумели над главой
И своды горня окияна
Лились в стремительных дождях,
Березы старые скрипели
На сильных сплетшихся корнях,
И листья желтые летели
И стлались по сырой земле...
С улыбкой мирной на челе
Вокруг огня мы все сидели
И с удовольствием смотрели
Как гретое рукой твоей,
Любезный, милый мой Андрей,
Готовилось на общу радость.
Оно могло переменить
Природы сетующей вид
И возвратить ей жизнь и младость.
Как всё переменилось, братцы! Прошедшая осень живо и навсегда впечатлялась в моей памяти. Думал ли я, что нынешняя будет столько для меня печальна?
С кем ныне буду я внимать
Осенней бури шум ужасный?
С кем стану скуку разделять
Во время мрачное, ненастно?
С кем буду гретое я пить?
С кем песню затяну унылу?
. . . . . . . . . . . . .
И Оссиян уже забыт,
И на разрытую могилу
Прошедших радостей, забав[1]
Никто, никто уже не взглянет!
Никто, никто не воспомянет
Тот сад, где дружба расцвела,
Мое блаженство мне явила,
Утехи века в час стеснила
И — всё с собою унесла!
К ДРУЗЬЯМ {*}
Писано в 1803
Повсюду и всегда, о братья! смерть за нами:
Беспечной юности на счастливых лугах
Таится, хитрая, меж детскими играми;
Нас ловит, спутанных сует земных в сетях;
И каждый быстрый миг — всемощныя посланник —
«Готовься! — он гласит, — готовься: смерть с тобой!»
Не знает человек, сей жалкий, бедный странник,
Где должен положить дорожный посох свой!
Почто же мучиться в последний час тоскою?
О милые! почто смущать великий час,
К которому добро и зло готовят нас?
О том, о том скорби душою,
Чего не думал ты лишиться никогда!
Конец — живущего чреда!
Господь берет, что дал, — свой дар заимобразный!
Лишь буйственной душе, пороком безобразной,
Прилично сильного за то одно судить,
Что бренность вечностью для ней не может быть,
Что он с бессмертием нам не дал бед бессмертных.
Смотри — в дорогах неиссчетных
С тобой, и пред тобой, и за тобой идут
Все сродники твои, всё, что для сердца мило;
Но, ах! коль многих нет!.. там друг твой, там отец!
Зовут тебя, зовут! а ты... с тоской унылой
Сретаешь радостный конец
Разлуки — с горестью борьбы уединенной!
О вы, хранимые рукою сокровенной!
О вы, которые со мной
Несете общий крест, сражаясь со врагами:
Несчастьем, суетами,
И злобой, и собой!
Ужель прольете токи слезны,
Коль друг утраченный, коль спутник ваш любезный
От бедствий сих найдет спасенье прежде вас?
Хотите ли, чтоб ваш знакомый, скорбный глас,
Проникнув в райскую обитель,
Мое блаженство отравлял,
Чтоб я средь радостей и там о вас рыдал?
Нет! нет! — «рыдай о злых», — велит земли спаситель.
О спутники! тогда не пожалейте слез,
Когда, забвенный от небес,
Поправ и честь, и долг, и истину святую,
Униженный душой, узнаю плен страстей;
И, волей уклонясь от праведных путей,
Им в буйстве предпочту стезю порока злую,
Забуду и себя, и незабвенных вас...
Вот смерть ужасная, разлука невозвратна!
Тогда оплачьте вы стократно
Не смерть, но моего рожденья лютый час!
ТЕНЬ КУКОВА НА ОСТРОВЕ ОВГИ-ГИ{*}
Известно, что корабли, принадлежащие Российской Американской компании, «Надежда» и «Нева», благополучно достигли Камчатки. Никогда еще флаг российский не развевался в столь отдаленных морях. На пути своем в Камчатку прошли они мимо острова Овги-ги, на котором убит славный капитан Кук; сие обстоятельство подало случай к следующему сочинению:
Когда, блуждающий среди седых пучин,
Венчанныя реки тезоименный сын
«Нева» с «Надеждою» Меркурия крылатой[1]
Прошел брег, гибелью испанскою богатый,[2]
И дальный, скалами одеянный хребет,
Где с Югом борется в туманах Новый Свет,[3]
И бури грозны Козерога,
И светлую стезю блистательного бога,
Где равны области для ночи и для дня;
Тогда Нептун, — ужели прежде мало
Неистовство его россиян испытало! —
От ярости стеня,
Еще крепится в страшной силе,
Чтоб славу дерзостных пловцов
Сокрыть от памяти во влажной вод могиле!
Он помнил Чесмесских орлов,
И Шелехов полет чрез льдистые громады,
И вновь раздвигшиясь Иракловы преграды,[1]
И Геллеспонт, пылающий в огнях;
Он помнил, — и ревел в бунтующих волнах!
Сроднились ужасы и неба и пучины
Противу росса и судьбины!
И смерть, казалося, добычею своей
Играла, чтоб еще умножить мук для ней...
Но се! внезапные почувствовав оковы,
Умолкли бури вдруг суровы!
Недвижим океан! — повсюду тишина!
Как утренних паров громады голубые,
Открылися пловцам утесы гор крутые;
Со трепетом от них, с роптанием волна
Неслась — клубилася – и в недре вод таилась.
На высоте скалы сень миртова явилась,
И некий муж седой,
С челом возвышенным, в божественном сияньи,
В чистейшем снега одеяньи,
Стоял, и на воды простертою рукой,
Казалось, усмирял стихий сердитых споры.
Мгновенно позлатились горы,
И расцвело лице морей!
Раздался глас средь кораблей:
«Приветствую тебя, народ непобедимый!
Приветствую тебя,
Друг Неба, славою и счастием любимый!
Спеши пожать дары, которые судьба
Тебе повсюду насадила!
Где россам есть предел? Где может изнемочь
Неистощимая их сила?
Сей гений,[2] десяти столетий грозну ночь
С рамен твоих сложивший
И славу будущих столетий золотых
Трудами многими немногих дней своих
Для россов утвердивший,
Сей гений не за тем с небес к тебе сходил,
Чтоб твердию одной себя ты оградил!
Защитник царств, народов примиритель!
Исполни долг, — и будь ты моря покровитель!
Да звезды новые отселе возблестят
Твоих героев именами,
Народы новые щедрот твоих дарами,
А земли — славой возгремят!
Увы! с тех самых пор, как злато кастилана
С проклятьем страждущих, с реками крови, слез
Упало на помост жемчужный океана,
С тех пор, как знаменем и именем небес
Корысть надменная дерзнула украшаться,
Чтоб кровью братий упиваться,
С тех пор — моря противу нас,
И век открытия в заре своей погас!
Злодейство кончилось! Осталось подозренье!
Летит пред флагами, слетает с брега флот,
Своим дыханием мрачит лучи доброт
И раздувает возмущенье!
За страсть единого лишился разум крыл;
Наука посрамилась;
Дух испытания уныл!
Природа от детей свирепых отвратилась
И, шаг им уступив, — оплакала его!
Я слышал голос бурь в тьме гроба своего:
Страшитеся! мы мстим Пизаров преступленье!
О росс! в твоей душе их теням очищенье!
Кому поверит правый бог
Невинну простоту детей непросвещенных,
Для сердца о́тчего не меньше драгоценных?
Тому, который мог
Покрыть единою порфирою святою
Бесчисленность племен, языков, нравов, вер,
И, все отдав права, оставил за собою
Лишь право подавать им доблести пример!
Тому, кто научил курильца, камчадала
Их счастье находить в их собственных сердцах!
Тому, которого правдивость восставляла
Столь часто равенство Европы на весах!
Так! так! открылось мне судеб определенье:
Я вижу в мире мир! всё в радости, в движенье!
Россия посреди... для всех отверстый храм,
Благотворению и правде посвященный!
Там жертву принесли отцов своих богам
Народы всей вселенны!
Не бездны влажные, не скалы дальних гор,
Не бури братьев разделяют:
Их страсть одна делит, влекущая раздор!
По манию любви — и бездны иссякают,
И горы падают в глубоки недра рек,
И африканец — человек!
По манию любви — расставшийся с лесами,
Где страх стрежет людей, гремя вкруг них цепями,
Хилиец счастливый, под пальмою родной,
Воссядет, воспоет в сердечном умиленье
Подателя своей свободы золотой,
Познает суевер ко крови уваженье
И чистой жертвою украсит алтари!
Остяк бездейственный — бездейства вострепещет!
Оставит камчадал походные шатры,
И новый град в струях Амура блещет:
Пример мемфийской суеты!
Оплоты дивные искусный хан ломает
И в храмах праотцев[1] их тени вопрошает:
Откуда сей закон, плод гордой слепоты,
Который вас учил от света отчуждаться,
Чтобы в младенчестве своем — состареваться?..
Но что зрю далее? где Тифисы прошли?
И юг, и север им чертоги отверзают!
Незаходимые светила озаряют
Последни таинства земли!
Сибирь пустынная покрылася градами!
Торговля в новые пути устремлена,
Рифей и Кордильер меняются дарами,
И Волга с Гангесом навек обручена!
И здесь — на месте сем, где мне судьба судила
Быть жертвою моей к отечеству любви,
Я зрю — со славою цветет моя могила!
Жалеют правнуки о прадедах, в крови
Омывших бедственные руки,
И превращаются — в друзей!
Чего не освятит луч доблести твоей!
Чего не озарит волшебный луч науки!
Друг добрый моего отечества, спеши!
Заслуживай, дели с ним мира удивленье!
Сего бо хощет бог. Его благоволенье
Из уст моих внуши!»
Изрек! Россияне еще внимать мечтали
Божественный глагол... «Но кто ты, — вопрошали, —
Кто ты, поведай нам: иль человек, иль дух?» —
«Я слава Кукова, — вещает тень священна, —
Сей остров есть мой гроб; мой вечный храм — вселенна!»
С сим словом скрылся вдруг.
вернуться
1
Гибралтарский пролив. Это относится к тому времени, когда в первый раз Флот российский был в Средиземном море.