Тот, кто хранил для меня прибежище в городе Праге,
Был осчастливлен судьбой в нежном потомстве своем:[418]
20 Дважды пяти кругов не прошли еще лунные годы,
А уж десятый раз бога вкусило оно.
«Что за народ, — я сказал, — никто его силы не сломит,
Если в столь ранние дни плоть он снедает богов!»
Был здесь начальник один, иудейского выходец рода,
Он мне в беседе не смог дать по-латыни ответ.
«Что за народ, — я сказал, — в котором ученый начальник
Может позволить себе речи латинской не знать!»
Но ведь святыням они здесь служат не по-латыни,
30 Так что невежда любой может начальником быть.
Одер рождается здесь, называвшийся в древности Свевом,
Он устремляется в путь к Коданским водам отсель.
Свев принимает потом к себе в попутчики Слеза —
Краю силезян дано имя по этой реке.
Много в Силезии есть городов, укрепленьями славных,
Но Братислава[419] меж них кажется всем головой.
К влажному Австру свернув отсюда, Моравское поле
В области тучной дает хлеб маркоманнским мужам.
Здесь воспевает певец Августин, в Оломуце рожденный,[420]
40 Ратный успех короля славной Паннонской земли.
Игла отсюда и Дей текут к полноводному Истру
С Морою вместе, — она имя народу дала.
Здесь же Поссоний[421] свои поднимает высокие башни —
Между тевтонских стоит он и венгерских земель.
Полными водами Камб и черными водами Ильза
Льются к Австрийским отсель и Патавийским краям.
К Норским же пажитям Рег, направляясь к югу, стремится,
Где Ратиспона[422] стоит, гордой рисуясь стеной.
Здесь-то, когда, наконец, я на летний устроился отдых,
50 Милая девушка вдруг сердце мое отняла.
5. К Эльзуле Норской, с ее гороскопом, упоминая первейшие по яркости звезды и приметы лета
Лето ведя за собой, сверкает Рак над Олимпом,
Свету он больше всего времени в небе дает;
Знойную голову Лев являет с убийственной пастью
И разъяренно трясет гривой своей огневой;
Подле него Прокион полыхает яростным жаром
И расслабляет тела солнечной силою Пес.
Поле косматое вновь золотится от тяжких колосьев,
Жнец призывает к своей ниве богиню с серпом.
Жадный мужик колосья в снопы, не ленясь, собирает, —
10 В них бережливо себе копит он зимний запас.
Ну, а мне что делать в тебе, знакомый баварский
Город, близ коего Истр плещет холодной волной,
Если не дарят меня обычной песнею Музы,
Лира умолкла, и плектр вдруг цепенеет в руке?
Эльзула, пламя любви к тебе жжет мою грудь повсечасно,
Гонит и мучит меня злей, чем Икариев пес.
Худшего жара и жнец не терпит от летнего солнца
В дни, когда острым серпом желтое поле он жнет,
Нежели, Эльзула, пыл, которым душа моя пышет,
20 Если ее пронзят звездные взоры твои, —
Ибо в недавние дни все чувства и все мое тело
Ты у меня отняла ликом и блеском волос.
Руки слепят белизной, белы удлинненные пальцы,
Млечная шея на вид скифских белее снегов;
Можно легко сосчитать под кожей тончайшие жилки, —
В нежной своей красоте плоть у тебя такова.
Русые кудри, уста — как розы, и блещет меж ними,
Как бирючина белы, ряд твоих ровных зубов,
Словно бы ликом тройным тавмантская блещет Ирида,[423]
30 Влагу небесную вдруг яркой украсив дугой.
Что мне еще рассказать о ногах и о стройных лодыжках,
Стане и груди и том, что заставляет молчать?
Нежное тело цветет молодой играющей кровью,
И уступает зубам даже слоновая кость.
Не умолчу о лице, сияющем ярко очами, —
Ими Юпитеров сам мог бы гордиться посол.
Молча ты ими ведешь любовные игры со мною
И побеждаешь всегда взорами взоры мои.
Сердце мое без труда ты копьем поражаешь жестоким,
40 Острыми стрелами ты грудь пробиваешь мою.
До глубины костей скорбит мое тело недугом,
А исцеленья себе ждет от тебя лишь одной.
Сам ли себе я внушил, что твоей любви удостоен,
Или себя обманул знаками, данными мне, —
Ежели только я прав, на щеках твоих видя румянец,
Слыша, как скромность тебе запечатлела уста, —
Эльзула, пусть для тебя я буду рабом или братом,
Буду, кем велено быть по приговору любви!
Рад представить тебе доказательства верного сердца,
50 Чье постоянство навек я посвящаю тебе, —
Так в благородном лице видна душевная прелесть,
Так покоряют в тебе искренность и простота.
вернуться
418