Ты, к которой толь приятно обращаться сим словом выразительным, от которого любовь и дружество умеют отнимать грубость, — ты не знаешь в своем ненарушимом спокойствии, счастлива простотою и ясностью непорочной души, что дерзкий друг твой, который молчит в твоем присутствии от робости, вызывает на себя самовластные порицания публики, предстая пред суд ее с какими-то произведениями своей неистовой музы. Он извинителен; он тебя не видит. Один посреди множества, не разумеем сими сияющими особами большого света, не разумея их сам, он отдается первому своенравию, которое так его заблуждает. Отсутственному от тебя какое счастливое намерение может представиться? И честолюбие, и стихотворство, и остроумие, и знания стоят ли улыбки, которою ты восхищаешь?
Да, Гловера читать, Томсона, Шекеспира,
С сей стаей агличан соединить Омира, —
То стоит пышностей и городских сует
И взоров ласковых придворного кумира.
Но сердце их мое с охотой отдает
За непорочный твой, невинный взор, Темира.
1780-е годы
Во друге истинном какое наслажденье!
Выводит нужды он из сердца твоего,
Предупреждает униженье
Открытья самого.
Его смущает сновиденье,
Безделка, ничего,
Когда касается любимого его.
1780-е годы
Кто эту написал «Дидону»,
Не должен попрекать погрешности Прадону.
1780-е годы
Я, по Горацию, в счастливцы не гожусь:
Смеюсь, толстею, сплю; не мышлю, не тружусь.
1780-е годы
НА КОНЧИНУ ЯКОВА БОРИСОВИЧА КНЯЖНИНА
Княжнин окончил жизнь. Умолкни, Мельпомена, —
Неутешимые так скорби говорят.
Но, слава! мертвых друг! ты буди ей замена;
Пускай уста твои урон ее гласят.
Пускай почувствуют свою глубоку рану
Герои, коих он воздвигнул от теней,
И кроткий дух творца, подобно Владисану [1],
Да снидет восприять жаления друзей.
Начало 1791