В доме Цоро находилась лавчонка, скупающая краденое барахло из Германии. Там мы обнаружили костюмы, необходимые нам для продолжения истории Момо Капора.
– И куда же вы собрались в таком виде? – спросила мать Цоро.
– В поездку!
На Горице слово «поездка» имело не совсем тот же смысл, что во всем остальном мире. Так не называли ни обыкновенное путешествие из любознательности, ни визит к родственнику, ни желание отдохнуть. На Горице совершить поездку означало… совершить налет! И если дело не кончалось тюрьмой, участники такой «поездки» возвращались с добычей.
– Ну ладно, эта парочка. Такие поездки – их удел. Но ты-то, Алекса, не станешь же ты ввязываться в грабеж?
– А кто сказал, что мы собираемся грабить?
– Я. Я знаю, что говорю. А я об этом и говорю.
– Мам! Прекрати нести чепуху!
Я не мог отвести глаз от своего отражения в зеркале; ноги сами пустились в пляс, словно подражая Фреду Астеру.
– Неплохо слышать звук собственных шагов, – заметил я.
– Для налетчиков лучше бы его не слышать!
– А вот мой предок говорит, что надо наслаждаться каждым сделанным шагом!
По дороге к вокзалу Нормална у меня само по себе приподнялось правое плечо. Цоро этого не оценил:
– Ты чего хорохоришься?
– Я? Хорохорюсь?
– Ну-ка, опусти плечо!
Согласиться оказалось непросто, хотя самый сильный… он и есть самый сильный! Но стоило Цоро отвернуться в сторону луга и цирка Адрия, плечо вернулось на свое место. Мне казалось, будто все девушки Сараева, которые строили глазки, воображали себе мой силуэт, отражающийся в окнах района Марин-Двор.
На тротуаре перед отелем «Загреб» звук моих шагов ударил в колокол на церкви, – казалось, ветер разносит звон моих подков до самой вершины горы Требевич, а оттуда, превратившись в музыку, он попадает прямо в девичьи уши во всех концах Сараева. Правду сказал отец: когда слушаешь свои шаги, меняется ощущение, приходит осознание собственной значимости! И даже в противном случае все вокруг шло в дело: Цоро, Црни и я шагали в ногу, как пилоты из фильма «Партизанская эскадрилья»![28]
– Мы чего, в кино снимаемся, что ли? – спросил Црни.
– Кино свое будешь снимать в тюряге, если нас заметут! – ответил Цоро.
На вокзале Нормална нам повстречались какие-то босяки. Женский голос из репродуктора придал торжественности нашей походке: «Отправление поезда Сараево – Меткович – Кардельево через пять минут. Просим путешественников и деловых людей пройти в вагон!»
Мы заняли лучшие места в пустом вагоне-ресторане. Цоро и Црни смотрели в окно, а меня проводница застала погруженным в чтение романа Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Она была высокая, рыжая, с глазами, отливающими фиолетовым, как у Элизабет Тейлор. Мои дружки поправляли наручные часы, поддернув рукава и потряхивая запястьями. На самом деле таким образом они привыкали к своим взятым напрокат костюмам. И пытались походить на шпану постарше: на тех, про кого на Горице говорили: «Да, книжонки-то они почитывают, но это же хулиганье!»
– Ваши билеты, пожалуйста!
– Они у дяди. Чедо Капора!
– У дяди? – с подозрением разглядывая меня, повторила девушка.
– Да.
– Ну и где же он, твой дядя?
– Дает интервью для радио и телевидения Сараева.
– Где?
– Вон в том здании, напротив.
– Такой коротышка с седыми бачками?
– Он самый! – воскликнул я, не имея понятия, как выглядит Чедо Капор.
– Да я же его знаю!
– Супер, куколка! Значит, тебе ясно, к кому обратиться!
– Когда я работала на белградском поезде, он однажды как раз в нем ехал.
– А это мои кузены из Требинье.
Цоро протянул руку для рукопожатия и представился Николой Койовичем из Требиньской Шумы, а Црни – его родственником по имени Момчило.
– Мы едем в Кардельево, чтобы госпитализировать мою мать. Она умирает, дядя сделал все необходимое для того, чтобы она еще несколько дней после операции пробыла в неумской больнице. Но, по его словам, ей недолго осталось…
– В прошлом месяце умер брат моей матери. Что будете пить? – спросила девушка, встретившись со мной взглядом – всего на долю секунды, ровно на столько, сколько понадобилось Ингемару Стенмарку, чтобы завоевать кубок мира по лыжам.
День был жаркий, испарения от колесной смазки поднимались в пустой вагон-ресторан, смешивались с запахом мыла в обертках с логотипом югославских железных дорог, «ЮЖ». Едва девушка отошла за стойку, в вагоне появились трое мужчин в серых костюмах. Из их разговора мы поняли, что они работают в ООН и сопровождают какого-то фрица, инспектора качества заливов.