В Орлеане совместные действия подкреплений и коммунального ополчения позволили совершить несколько удачных вылазок; когда две английские бастиды, находившиеся к востоку и к югу от города, были по очереди взяты и сожжены, осаждающие, имея значительно меньшую численность и обескураженные таким пылом, поспешили убраться прочь. 8 мая, через десять дней после приезда Жанны, город был освобожден. Это произвело огромный моральный эффект. Теперь было легко разгромить маленькие вражеские гарнизоны в городках по Луаре: Жаржо (где был взят в плен Саффолк), Мён, Божанси..18 июня французы захватили врасплох и после недолгого преследования опрокинули арьергард английской армии, шедшей на помощь своим, что вызвало паническое бегство англичан из-под Пате; Тальбот был захвачен там в плен, а Фастольф спасся бегством. Жанна прибыла на место, когда дело уже было закончено. Как добрый государь Карл приписал ей всю заслугу победы, принадлежавшую Ришмону, а коннетабль, на которого двор всегда смотрел косо, был вынужден вновь удалиться в свои бретонские замки.
После этого можно было либо идти на Париж, где царила паника, либо отправиться в Нормандию на помощь постоянно действовавшим там партизанам. Бедфорд опасался и того, и другого вариантов наступления. Сторонники дофина, став за годы непрерывных неудач осторожными и боязливыми, сочли, что сил для этого недостаточно. Но Жанна, при поддержке, вероятно, канцлера Реньо Шартрского, архиепископа Реймского, добилась принятия не менее смелого плана: совершить помазание короля в главном городе Шампани. Ценой неслыханных усилий в Жьене было собрано от двенадцати до тринадцати тысяч человек. Внешне рискованный, этот переход оказался просто легкой прогулкой. Почуяв, что ветер переменился, и не слишком желая сражаться, города, когда к ним обращался Карл, просили только повеления открыть свои ворота. Путем умелых переговоров удалось 1 июля добиться нейтралитета Оксера, 10 июля — капитуляции Труа, 14 июля — Шалона, 16 июля — Реймса. Через день прошло помазание — церемония, по необходимости лишенная пышности. Никого из светских пэров не было, а из духовных — только трое; корона, скипетр, держава находились в Сен-Дени. Но главное, что действо святого миропомазания состоялось. Тот, кого до сих пор Жанна упрямо именовала дофином, отныне был королем Франции, новым Мельхиседеком, освященным посредством «таинства», которое наделяло его даром творить чудеса. Ни один верующий более не мог сомневаться, кто его легитимный суверен: ведь теперь во Франции был король, коронованный в столь невероятных обстоятельствах, что они казались чудом, а против него, за морем, — семилетний ребенок, который называл себя королем Франции, но которого его подданные никогда не видели. Итак, помазание отменило отрешение, незаконно провозглашенное договором в Труа, возвратило Валуа легитимность, которая девять лет у них оспаривалась. Теперь лишь недобросовестный человек мог назвать арманьяков членами группировки: помазание подняло их в ранг верных подданных. А как бургундцы, которых в Бурже пренебрежительно называли «франко-англичанами» (Fransais-anglais), могли, не выглядя изменниками, продолжать подчиняться Бедфорду? Таков был чреватый последствиями результат помазания в Реймсе.
Толчок был дан, и теперь, казалось, ничто не остановит продвижение Карла. Войску, пришедшему на помазание, англичане могли противопоставить лишь ничтожные гарнизоны. Совет Бедфорда был в растерянности; регент выпрашивал в Англии подкрепления, которых бы как раз хватило для усиления оккупационной власти в Нормандии, чтобы спасти от крушения хотя бы ее. Особенно он боялся отпадения Парижа; рассчитывая польстить симпатиям населения к бургундцам, он 29 августа передал управление столицей Филиппу Доброму, который вовсе не рвался лично руководить обороной, потому что как раз вел с королем переговоры о перемирии на несколько месяцев, которое распространялось бы на все территории к северу от Сены. В этой ситуации действия Карла VII, пусть нерешительные и непоследовательные, выглядели как ряд блестящих побед. На следующий день после помазания он получил изъявление покорности от Лана, вступил в Суассон. Потом через Шато-Тьерри он направился на Бри, принимая повсюду новые капитуляции, но намереваясь вернуться в Берри. Небольшой английский отряд преградил ему путь. Он со всем войском повернул в Валуа, где ему сдался Санлис, и занял Компьень, доверив его охрану Гильому де Флави. Потом он пошел на Париж и на несколько дней остановился в Сен-Дени. В его армии не хватало осадных материалов. Но Жанна, всегда верившая в свою звезду, считала, что столицу, где пробургундски настроенные горожане не были готовы сдаться, можно взять приступом. Штурм был устроен 8 сентября с западной стороны, близ ворот Сент-Оноре; он не удался. Жанна, хоть и была ранена, призывала его повторить. Капитаны и король приняли другое решение. Они увели войско за Луару, на юг; кампания уже шла почти три месяца, для тех времен — долго, и армию распустили.
Несмотря на неудачу под Парижем, военные результаты похода были не менее значительными, чем политические успехи. Шампань, Бри, Суассонне, Валуа и даже окрестности Парижа легко подчинились арманьякам, до сих пор ненавистным местному населению. Пикардия не пожелала бы лучшего, чем последовать их примеру, если бы королевская армия появилась в ней. Но через все эти земли они лишь прошли, оставив небольшие гарнизоны и в качестве королевского наместника — архиепископа Реньо Шартрского, который устроил себе резиденцию в Суассоне. Ничто не было подготовлено ни на случай возвращения англичан с большими силами — впрочем, в тот момент это было маловероятным, ни на случай нападения бургундцев, неминуемого по истечении перемирия. В окружении короля шла борьба за Деву, влияние которой ничуть не уменьшилось. Вместо того чтобы отпустить ее с Алансоном, продолжавшим войну в Иль-де-Франсе, Ла Тремуйль, завидуя «милому герцогу» и афишируя враждебность к бургундцам, чтобы удержаться на своем месте, отправил ее атаковать Ла-Шарите, город, все еще обороняемый Перрине Грессаром[121]. Но здесь предстояло иметь дело не с деморализованными гарнизонами, как под Орлеаном, и не с мирными и трусливыми горожанами, как в Шампани. Осада, которой руководили Людовик де Бурбон, граф Вандомский, и Карл д'Альбре, сын бывшего коннетабля, предпринятая уже зимой, не дала ничего; перед Рождеством ее пришлось снять.
Королевская казна, опустевшая после затрат, которых потребовал поход на помазание, не могла в 1430 г. финансировать новую экспедицию. Как столь часто бывало в прошлом, надежды возлагались на верные гарнизоны и на кое-какие банды наемников, плохо оплачиваемые, но возмещавшие эту потерю за счет жителей. Жанне позволили оказать содействие именно капитанам этих отрядов. С марта ее можно было видеть среди участников их набегов — на Мелён, на Ланьи, на Санлис. Ее присутствия было недостаточно, чтобы гарантировать успех; она не могла помешать Суассону сдаться врагу. У Бедфорда, в свою очередь, почти не было войск. Его звезда меркла; в марте в Париже был раскрыт заговор в пользу дофина, где было замешано более пятисот человек. Поэтому более, чем когда-либо, регент нуждался в герцоге Бургундском, который, как обычно, с готовностью принимал плоды своего двурушничества: 8 марта Филипп добился от Ланкастеров передачи ему в апанаж дополнительно Шампани и Бри, с тем, однако, чтобы он их завоевал.
121
Перрине Грессар (ум. 1438 г.) — наемник на службе англичан и герцога Бургундского, капитан Ла-Шарите-сюр-Луар (прим. ред.).