— Вы незнакомы с мистером Хэганом? — сказал майор.— Хэган, это мистер Аллен Монтэгю.
«Джим Хэган!»— Монтэгю сделал над собой усилие, чтобы отвести от него любопытный взгляд, и опустился в предложенное кресло.
— Хотите сигару?—сказал Хэган, протягивая свой портсигар.
Мистер Монтэгю совсем недавно переехал в Нью-Йорк,— сказал майор.— Он тоже южанин.
— Вот как?—откликнулся Хэган и поинтересовался из какого он штата.
Монтэгю ответил и добавил:
— Я имел удовольствие познакомиться на прошлой деле на выставке лошадей с вашей дочерью.
Завязался разговор. Оказалось, что Хэган был уроженцем Техаса, и когда он узнал, что Монтэгю разбирается в лошадях — настоящих лошадях, конечно,— он сразу почувствовал к нему симпатию. Майора отозвал кто-то из его компании, и Монтэгю с Хэганом продолжали разговор вдвоем.
С Хэганом было очень легко болтать, но все же в глубине души Монтэгю ощущал какой-то смутный трепет от сознания, что беседует с сотней миллионов долларов. Он был еще неискушенным новичком в столичной игре и воображал, что человек, являющийся хозяином дюжины железных дорог и политической жизни шести штатов, должен быть окружен особой атмосферой благоговения и таинственности.
Хэган был прост и любезен в обращении; самый обыкновенный человек, интересующийся самыми простыми вещами. Когда он говорил, на его лице проскальзывало иногда какое-то застенчивое, почти виноватое выражение, которое озадачило Монтэгю. Поразмыслив об этом на досуге, он понял, что это, вероятно, связано с тем, что Хэган был сыном бедного фермера в Техасе— «белый бедняк». И Монтэгю недоумевал, как это возможно, чтобы спустя столько лет в этом человеке все еще сохранился инстинкт, заставлявший его относиться с почтением к подлинному джентльмену старого юга и чувствовать себя чуть ли не виноватым в том, что у него сто миллионов долларов.
И вместе с тем в Хэгане была какая-то необыкновенная сила.
Когда он разговаривал, он в то же время внимательно наблюдал за собеседником. И что самое странное — Монтэгю почудилось за этим улыбающимся лицом другое — угрюмое и сосредоточенное. Странное это было лицо—с широкими изогнутыми бровями и опущенными углами рта; оно долго после преследовало Монтэгю, вызывая в нем чувство тревоги.
Подошла мисс Хэган и приветствовала их с присущей ей строгой сдержанностью, и миссис Хэган, шумная, живая, одетая en grande dame[15].
— Заходите как-нибудь,— пригласил Хэган,— иначе мы вряд ли когда-нибудь увидимся, я редко выезжаю.
Хэганы уехали, а Монтэгю остался один. Он сидел и курил в раздумье; перед ним все еще маячило лицо этого человека, и внезапно, как при вспышке яркого света, он разглядел то, что таилось за этим лицом: голова хищной птицы — голова гордого и одинокого орла! Вам приходилось, вероятно, видеть эту птицу в зоологическом саду: забравшись куда-нибудь повыше, она терпеливо сидит, выжидая своего часа. Но душа ее далеко. В широких просторах парит она мечтой, готовая с быстротой молнии ринуться вниз и вонзить когти в намеченную жертву!
Глава десятая
На следующей неделе у молодых Монтэгю оказалось уйма дел. Вернулись в город Уоллинги, и у них открывался зимний сезон; подходило время бала, на котором Элис будет официально представлена обществу. Для такого случая у нее, разумеется, должен быть новый и самый прекрасный из всех туалетов. Ее кузен подсчитал, что каждая минута на этом балу обойдется ей почти в пять долларов!
Во что это обойдется самим Уоллингам, страшно было и подумать. Их бальный зал превратится в цветущий сад. Ужин будет сервирован на сто человек, и второй ужин — после танцев; и после каждой фигуры котильона все гости получат дорогие призы. Приобретение призов было поручено Оливеру, и Монтэгю, услышав, сколько они должны стоить, пришел в ужас.
— Робби не допустил бы, чтобы у него оказалось что-либо второсортное,—заявил младший брат в ответ на его восклицание.
Элис приходилось теперь делить время между Уоллингами и портнихами; каждый вечер по возвращении домой она рассказывала о своих новых успехах в подготовке к балу. Элис была совершенный новичок в светской игре, и ей, конечно, охотно прощалось все ее волнение; миссис Робби нравилось видеть сияющее личико девушки и снисходительно улыбаться на ее нетерпеливые расспросы. Сама миссис Робби ограничилась тем, что сделала распоряжения, касающиеся бала, своему управляющему, декоратору и секретарю и продолжала вести обычный образ жизни, забыв и думать о предстоящем вечере.