БЕЗОПАСНОСТИ МЫ ПРЕДПОЧИТАЕМ СВОБОДУ, ПУБЛИЧНЫМ ОБЕЩАНИЯМ – ПОТАЕННЫЕ НОСТАЛЬГИЧЕСКИЕ ЧУВСТВА. МЫ ХОТИМ ЛЮБИТЬ, ПИТЬ И ПЕТЬ, И ЧТОБЫ ВСЕМОГУЩЕЕ ГОСУДАРСТВО НЕ УКАЗЫВАЛО НАМ, КАК ЭТО ДЕЛАТЬ. ИГЛЫ – УБЕЖИЩА. ОНИ – НАША ОПОРА.
НУЖНО ЗНАТЬ СВОИ СОБСТВЕННЫЕ ИГЛЫ-ОРИЕНТИРЫ, И КОГДА АТМОСФЕРА СГУЩАЕТСЯ, ПОДНИМАТЬСЯ НА ИХ ВЕРШИНЫ.
Я сворачиваю свой листочек. Дюлак вбивает крюк и скидывает вниз веревки. Спускаемся дюльфером к морю и плывем к гроту. Полицейские, получив сигнал, бросаются к своей лодке, но уже слишком поздно. Оказавшись на галечном берегу и пребывая в эйфории, я начинаю понимать: это было нечто большее, чем просто дерзкая выходка. Наверху белоснежной Иглы я испытал щемящую радость. Это не ограничивалось удовольствием от осуществленной шалости, какое-то странное чувство пронзило меня. Балансируя на уступе площадью с сиденье табуретки, я почувствовал, будто нахожусь в точке пересечения времени, пространства и своего собственного сердца. Как же чудесны те моменты, когда в партитуре бытия замирает мгновение! Всем органам чувств поступает странная, но очень четкая информация – словно ты сливаешься с осью, вокруг которой вращается Земля. Всё останавливается и зависает. Сознание воспринимает окружающую панораму как знакомый стоп-кадр. Даже пролетающий внизу баклан кажется привычной частью общей картинки. Может быть, головокружение случается именно из-за расширения сознания, а не из-за оцепенения, вызванного страхом?
Что же со мной произошло? Не нашел ли я на этой морской скале-игле место и формулу[2]? Я уже долгое время ищу на планете такие уголки, где пересекаются неизбывность родного детства и отсутствие современного антуража. Где никто не запретит нам веселые и опасные игры. Никто не заставит восторгаться какими-то идиотскими вещами или уродскими товарами. И в этом месте, на расстоянии брошенного камня от берега, мне представилось, будто я очутился на краю вселенной.
Такое ощущение продлилось несколько секунд. Мы находились там, на краю бездны. Это было невероятно и казалось подарком судьбы. Море было воплощением настоящего покоя, истинной свободы, величественной красоты. Мне не верилось, что я стою среди молочно-белых скал, в точке, где удержаться, казалось бы, немыслимо. Море продолжало свое движение, а мы застыли. Человек сливался с местом.
В XVIII веке Тьеполо на потолках венецианских дворцов написал ангелов, мадонн и монахов, летающих с раскинутыми руками в розовых небесах. Кажется, будто их закружило в блаженном исступлении. Подобное опьянение я испытал на вершине Иглы. Я парил между небом и морем. А ведь я столько лет гоняюсь по всему миру именно за этим – за состоянием душевного подъема. Рисовать я не умею и потому отправляюсь в путь. Не умею молиться и потому карабкаюсь вверх. Иногда мне удается оказаться на высоте. А тут я действительно воспарил душой.
Добравшись до берега, я спрашиваю Дюлака, где еще есть подобные одиночные скалы.
– У всех побережий мира.
– Слушай, – сказал я ему, – а поехали к ним. К столпам моря. Будем доплывать до них, взбираться и восславлять. Я хочу заново пережить озарение, какое испытал на белоснежной Игле Этрета. Хочу снова позволить себе роскошь почувствовать себя в своем месте.
– В каком смысле?
– В той точке света, где у меня нет никаких дел, где я не смогу остаться, – в месте, куда раньше не ступала нога человека, откуда мир видится более красивым, на труднодосягаемой скале, что скоро разрушится, которую придется срочно покидать и в чьем покорении нет смысла.
– Я в деле, – ответил Дюлак.
И мы посвятили несколько лет покорению морских скал.
Глава вторая
Отступание берега
Одиночная морская скала на английском языке называется sea stack. Представьте себе колонну, которая высится в нескольких кабельтовых[3] от берега. Внизу белизна пенистая, наверху – перистая. У подножия бьются волны, на вершине сидит морская чайка, между ними – скала. Вокруг нее клубятся водовороты – детям лучше не позволять приближаться к ней. Вот как видится такой столб отдыхающим.
Поверхность подобных скал причудлива: тысячелетиями ветер и соль изъедали их, украшая отвесные стены рельефными узорами. Во Франции самая известная из них – Игла в Этрета. Есть такие и в марсельских Каланках – столбы цвета слоновой кости посреди открыточного вида бирюзовых вод. У острова Бель-Иль их целый рассадник – Пирамиды Пор-Котон. Эти остроконечные, темные с прожилками белого кварца скалы пахнут водорослями. Их окружают чайки в безупречно строгих одеяниях. Их рисовал Клод Моне, прежде чем приняться за стога сена.
2
Отсылка к стихотворению в прозе Артюра Рембо «Бродяги»: «…мы вместе бродили, подкрепляясь пещерным вином и сухарями дорог, в то время как я торопился найти место и формулу» (пер. М. Кудинова).