– Странно, Иуда, что ты при твоем фанатизме принял усыновление от римлян и согласился служить моему патрону, Публию Квинтилию Вару, причинившему много зла твоим соплеменникам, – задумчиво произнес худощавый чернокожий и кучерявый муж одного примерно возраста с Галилеянином. Вольноотпущенника Квинтилия по римскому обычаю назвали именем рода, откуда происходил хозяин, давший ему свободу. Эфиоп вот уже четыре недели «нянчил» Иуду.
«Ради конспирации» (не вполне понятное для Гавлонита выражение Гая) лекаря подпускали на корабле только к Лонгину, которого он продолжал лечить, а также к легату и Серторию, коих он теперь массировал по утрам и вечерам. Не будучи сибаритами, оба тем не менее нашли, что эта процедура и ускоряет их свидание с богом сна Морфеем, и позволяет быстрее взбодриться после его объятий.
Дабы не привлекать особого внимания экипажа к бывшему мятежнику, квириты благоразумно избегали беседовать с Иудой, приставив к нему в качестве советника консультанта по римским обычаям, собутыльника, собеседника, а возможно, и надсмотрщика – «человека с обожженным лицом», как прозывали квириты эфиопов.
Иуда, себе на удивление, наслаждался компанией негра. Сей поистине выдающийся ученый муж много лет переписывал рукописи в лучших библиотеках Александрии и Рима, памятью не уступал масоретам, за что получил псевдоним Мнемон[71]. Отлично владел греческим и латынью. А в познаниях истории, естественных наук (кроме медицины), римской и греческой литературы чернокожий превосходил всех, кого встречал Гавлонит за полвека своей жизни.
Риторический вопрос Мнемона Ишкариот правильно воспринял как приглашение к диспуту, которое охотно принял – все равно больше делать нечего. В целях предосторожности, однако, он сразу же попытался перевести разговор на личность своего собеседника: много говорить о себе было небезопасно. Прав, прав, как всегда, премудрый Соломон: «При многословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои – разумен» (Пр. 10:19).
– Я связан обетом, который не имею права разглашать. Но тот же вопрос можно задать и тебе...
– Мой патрон – не самый худший из рабовладельцев. Он ценит меня как знатока истории, механики, географии, геометрии, поэзии и прозы, посылает по многим странам, градам и весям для закупки книг, инструментов, познания всяких интересных диковин, сделанных руками и разумом человека, для изучения важных ремесел. Август пытается сохранить чистоту расы, поэтому дает римское гражданство очень скудно, а отпуск рабов на свободу ограничил. Вопреки приказу императора, Вар надел на меня колпак вольноотпущенника...
– Почему же ты остался с ним, а не уехал на родину?
– Какую родину? Я не знаю, куда ехать – в Африку, Эфиопию, Нумидию? Я родился в Александрии, ребенком был отлучен от родителей. Что я, чужак, буду делать в этих варварских землях? И потом, вольноотпущенники не покидают своих бывших хозяев, они навсегда остаются их клиентами, служат им, достигая порой значительных постов. Немало нынешних патрициев выросли из семени бывших рабов, а иные клиенты Октавия имеют больше влияния, чем действующие консулы. Я же и без рабского ошейника занимаюсь тем же, чем и тогда, когда носил его, – наукой. Мое отечество – любая библиотека! Сейчас, например, я возвращаюсь из поездки за сведениями о материалах для письма. Вар хочет устроить большую мастерскую для изготовления папируса или пергамента в Германии...
– Я много лет держал в руках и то и другое. Знаю, из чего они делаются, но не знаю как! Впрочем, не думаю, что в Германии растет папирус. По-моему, там слишком холодно.
– А в Иудее он есть?
– Да, на озере Семехонитис, а также вдоль Иордана имеются огромные заросли сего растения, которое я нахожу весьма странным. Оно травянистое, а высотой не уступает иным деревьям – до десяти локтей!
– В Египте, где впервые стали применять папирус для письма, живут лучшие мастера, у коих я прошел обучение. Они расщепляют пополам сердцевину стебля на тонкие полоски, укладывают двумя слоями перпендикулярно друг другу, спрессовывают, затем небольшие листы склеивают в огромные свитки.
– Да, у меня был один длиной в целых девяносто локтей...
– Неужели?! Такие папирусные книги, друг мой, могут позволить себе лишь цари или верховные жрецы.
– Я и происхожу одновременно из царского дома и рода первосвященников. Но об этом молчи! – попросил раздосадованный своей обмолвкой Иуда. – Расскажи о пергаменте...
– Это очень тонкая кожа, благодаря специальной обработке кожа телят, ягнят и козлят. После Египта я поехал в Пергам, где обитают самые великие искусники подобного ремесла. Даже название книг – пергамент – происходит от имени города. Они открыли мне свои секреты. Кожи отбеливают в растворе хлорной извести, натягивают на деревянные рамы и тщательно выскабливают. Скорее всего в Германии можно будет все это делать. Я попробую готовить даже «девичий пергамент»...
– А это что такое?!
– Самый лучший – из шкуры неродившихся ягнят. Да что же я все о себе рассказываю, когда у меня такой интересный собеседник! Не прогневайся, Иуда, не хочу тебя оскорбить своим вопросом, однако все же спрошу. Многие египтяне утверждают, будто евреи поклоняются богу-ослу...
– Сами они ишаки! Здесь просто глупое совпадение. Нам запрещено упоминать подлинное имя нашего Бога вслух. Жители Египта после македонского завоевания говорят на греческом, и нашего Господа они неправильно называют Иао. На их древнем языке[72] слово «осел» звучит как «иао» или «яйо»...
В таких вот беседах в трюме, под свист снастей, плеск волн о борта триремы, хлопанье паруса, скрип весел, рев надсмотрщиков, под крики, стоны, кряхтение гребцов, под топот шагов на палубе сверху, с редкими выходами на свежий воздух для справления нужды и коротких моционов пролетели два месяца.
Нептун не досаждал галере серьезными бурями, и она благополучно плыла. Сначала каботажем – вдоль берегов Палестины и Малой Азии, от Птолемаиды через Силон. Селевкию, Таре, Миру, Книд. Потом через середину моря до островов Крит, Мальта, Сицилия (с остановкой в порту Сиракузы, где Квинтилий принес жертву духу Архимеда и рассказал товарищу об этом величайшем из ученых). И наконец, вдоль италийского берега через Региум на юге полуострова до порта Путеолы, откуда рукой подать до сердца республики – Вечного города[73].
Пошатывающиеся, как после лихой пьянки, мореходы по-детски радовались желтому пляжному песку, пружинящей изумрудной траве, мягким тропинкам на черноземе – тому, что, в отличие от зыбких вод, называется «твердой землей». Что такое истинная твердь, Иуда понял, коснувшись подошвами сандалий восьмого чуда света – римских магистралей.
«Все дороги ведут в Рим». Для нас эта фраза – рядовая пословица. Для современников Христа – прописная истина, за которой скрывался географический рукотворный феномен. Квириты построили 372 дороги общей длиной 53 000 римских миль[74] по всей территории республики-империи. Двадцать девять из них считались главными – и все оканчивались в Вечном городе. В них вложили не меньше труда, чем в возведение египетских пирамид или Великой Китайской стены.
Самое чудесное в них то, что все дороги служат до сих пор – то есть на протяжении от двух с половиной до полутора тысяч лет. Рекорд долгожительства достигнут благодаря таланту инженеров – творцов замечательной технологии, крови и поту миллионов рабов, а также гению создателя строительного раствора – знаменитой римской мальты, секрет которой до сих пор не раскрыт. Известно только, что в нее добавлялись гидравлические присадки, в частности, глина из окрестностей Неаполя и кирпичная мука.
Кирпичи – лучше современных, и раствор кажется – и является! – вечным.
Привыкший к торным тропинкам и земляным караванным путям (римские дорожники к тому времени еще не занялись как следует Палестиной), Иуда был потрясен, когда его сандалии попрали мощеное полотно. По пути от Путеол до Рима он не раз видел, как ремонтировались и возводились эти магистрали. Подобно всему в республике, цель их строительства была самая благая – военная: дабы легко и быстро перебрасывать армию.