— Много времени я у вас не займу, — сказал он, — но мне потребуется несколько минут, чтобы объяснить ситуацию. Мой хозяин просит один и только один раз…
— Боб Роджерс.
Он растянул губы в гадкой синеватой ухмылке.
— Нет, сэр.
— Кто тогда? Назовите его имя.
Глаза-щелочки еще больше сузились.
— Важно не его имя. Важны другие имена, которые он произносит, имена, которые вы слышали.
Такая наглость многое проясняла.
— Продолжайте.
— Ваш коллега из соседнего кабинета встречался с моим хозяином и пожал плоды, о которых вы едва можете мечтать.
Я рассмеялся ему в лицо.
— Надо полагать, вы говорите о безумии. Но эту награду он получил при рождении.
— Я любил ваш юмор в семидесятых и восьмидесятых, когда у программы еще были настоящие рейтинги, но сейчас по вашим глазам вижу, что вы восприняли истинную весть. Вы слышали голос. Он уже несколько месяцев шепчет тут на нашем этаже. Вы слышали его и хотите услышать еще. И я знаю того, кто может вам это дать. Я его проводник.
Мне вспомнился архаичный жест, когда-то свойственный моему отцу. Он плевал при упоминании определенных людей, например, сенатора Бертона Уиллера[17]. Мне захотелось плюнуть, но по этой эмоции можно будет прочесть истину как по кишкам, поэтому усилием воли я воздержался.
— Меня это не интересует, — ответил я.
Стимсон Биверс встал.
— Все на стадии подготовки. Уже через несколько дней вы осознаете, что сегодня сделали выбор. У вас был шанс либо получить выгоду, либо стать нашим орудием. Получить выгоду означает впервые увидеть мир таким, какой он есть. Но вы сделали иной выбор, предпочли стать орудием, а это означает… ну… лишь роль шестеренки в нашей миссии.
Наконец он дал мне то, чего я так долго ждал, — проговорился о намерениях преступника.
— Ваш босс слишком уверен в себе, — сказал я, — делая то, что он делает.
— Вы даже понятия не имеете.
— Правду сказать, кое-какое имею.
Самообладание сопляка дало трещину.
— Ваш босс настолько уверен в себе, что отправляет послом ко мне наименее заслуживающего доверия человека в нашем офисе, настолько, что внушает этому посланнику, будто он может бросаться угрозами и оскорблениями от его имени, не позволяя даже это имя произнести. Удивительное нахальство, согласны? Или он просто самый большой глупец, какой когда-либо ходил по земле? Какой-нибудь ничтожный альфонс из Восточной Европы, сплошь буффонада и плохо пошитый костюм? Откровенно говоря, я склонен вызвать полицию, чтобы вас арестовали.
Глаза цвета пепла подернулись пленкой тревоги.
— И что вы им скажете, мистер Тротта? Что слышите то, чего нет? Что подозреваете присутствие преступника, но не имеете доказательств его существования? Нет ведь никаких доказательств, да?
Я схватил трубку.
— Давайте проверим.
Набирая номер, я смотрел на него.
— Пожалуйста, не надо.
Я опустил трубку.
— Тогда выкладывайте.
— Я уже все запорол, мистер Тротта. Я намеревался сказать следующее. Мистер Торгу влиятельный международный преступник, который желает сдаться властям. Он приехал в Нью-Йорк изложить свою историю, поскольку правительства нескольких стран Восточной Европы послали своих людей его устранить. Потому что он слишком много знает. Он пытался рассказать это и многое другое Эдварду Принцу. Он пытался объяснить, что был двойным агентом, работавшим на наших в годы холодной войны, вот почему спецслужбы бывших стран Варшавского договора жаждут его смерти. Но он боится обращаться в американское правительство из-за своей карьеры на нелегальном поприще. Это интервью дало бы ему возможность высказаться. Но Принц, по всей очевидности, не способен завершить начатое. Поэтому мой друг хочет, чтобы сюжет закончили вы. Он просит лишь о встрече.
17
Политик, член демократической партии, в 1923–1947 гг. сенатор, выступавший против участия США во Второй мировой войне.