Но что, если что-то с тобой случилось, Э.? Я этого не перенесу. Это меня убьет. У меня есть твой электронный адрес, и этим письмом я открываю тебе душу, открываю, что потерялся в тебе, и тому уже три года — с тех пор, как мы впервые доверились друг другу, всего за неделю до того, как самолеты врезались в соседнее здание, до того ужасного времени под бдительным оком телемониторов, которые все хотели, но не получили тебя, тех темных богов, что правят этим местом, где потолки, как распятия, где суп странен, где стены коридоров тянутся к нам липкими руками и воздух холоден как кожа мертвеца. Этим укрепленным лагерем видеопленки, крепостью с колючей проволокой по стенам, с невидимыми автоматчиками, которые так и подстегивают меня хотя бы на секунду отойти от правил, когда я облегчаюсь в уборной, когда кланяюсь и пресмыкаюсь перед библиотекарями в архиве и иду в столовую за персиковым чаем и миской омерзительного пареного гороха. Отправляя это письмо, я рискую быть уничтоженным. Вот как много ты для меня значишь, Э. Пожалуйста, возвращайся. Мне очень жаль, что так вышло с Иэном. У меня шок. Единственное мое утешение — статистически крайне мала вероятность того, что за одну неделю мы лишимся и продюсера, и заместителя продюсера. Пожалуйста, пусть с тобой будет все хорошо. Пожалуйста, ответь.
17
Э., прости мне прошлое сумасшедшее письмо. Горе, маленькая зарплата и череда дурных летних фильмов свели меня с ума. Но сегодня мне лучше, я почти в своей тарелке. И у меня есть свежая информация.
Уильям Локайер, эсквайр, твой очаровательный босс, только что засучил рукава.
— Стимсон, — заявил он неучтиво, — вам известно, что у нас завтра просмотр?
Я кивнул, но не повернулся.
— Надо полагать, вы все еще расстроены, — сказал Локайер. — Из-за Иэна.
— Да.
— И, думаю, Эванжелины.
Он неверно произносит твое имя: «Эванжелина». Я каждый раз пытаюсь объяснить ему, что говорить надо «Эван-ге-лина», как в той балладе, но до него не доходит.
— С Эванжелиной все будет хорошо. Она добудет нам сюжет.
Я пишу в десять утра, и свет, отражаясь от реки Гудзон, бьет нам в окна. Погода стоит такая же, как в тот сентябрьский день: роскошная жара, опушенная легчайшим бризом. Ну почему жизнь не может быть хорошей? Впрочем, Локайер как будто убежден, что все хорошо. В розово-полосатой, наглухо застегнутой (даже манжеты!) оксфордской рубашке, заправленной в отглаженные брюки цвета хаки, в вечном своем синем блейзере, он — феномен, розово-шампанский коктейль, а не человек, пошлое вспенивание пузырьков в коридорах. Пусть другие умирают и исчезают. С ним ничего не случится. В «Часе» он ветеран продюсеров. Он — неприкосновенный.
Пару минут назад Локайер врубил свой латиноамериканский джаз, станцевал то ли степ, то ли чечетку, словно мы живем в самом прекрасном из миров. Неужели он щелкнул пальцами? Этот вундеркинд с песочными волосами за десятилетие не состарился. В кабинете у него конфорка, на которой он сам кипятит себе чай. Каждый день он обедает одним и тем же — фруктами в обезжиренном йогурте. Ты говорила, он медитирует, но я никаких признаков не видел.
Твое исчезновение, кажется, нисколько не выбивает его из колеи, но в любую минуту может позвонить его корреспондент Остин Тротта, и тогда состоится неизбежный разнос. Тротта не дурак. Он читает правильные книжки, смотрит правильные фильмы. Он знает, что с тобой не все в порядке. Он знает, что ты не работаешь под прикрытием. Он, как и я, знает, что ты в беде. У него на такие вещи интуиция. Но Локайер будет противиться такому негативному толкованию. В их с Троттой разговоре будут подводные течения, скрытые упреки, но Локайер их проигнорирует. Он будет держаться домысла, что ты просто tete a tete[3] с одним из будущих интервьюируемых, выбиваешь лучшие условия сделки.
Однако интересно, что у него на уме? Знает ли он, что допустил преступную небрежность? Он позволил тебе слишком долго вести переговоры в Трансильвании. К сегодняшнему дню ты уже должна была позвонить и победно сообщить, что у тебя отличный персонаж и можно разрабатывать сюжет. Уже пора заказывать билеты съемочной группе. Тротте пора получить твой стандартный обзор материала. Но от тебя ни слова, и Иэн умер, и Локайер пережил немыслимое — на мгновение усомнился в себе самом. Он оставил десяток сообщений на твоем автоответчике, но ты не перезвонила. Однажды мужской голос пробормотал что-то по-румынски — Локайер, во всяком случае, решил, что это румынский. Он отправился к Остину и объяснил, что, возможно, возникла проблема, а Остин отреагировал, как губернатор штата, на который обрушился ураган. Он вызвал национальную гвардию и подключил федеральное правительство.