Стимсон, ты тут? Это я, Эвангелина.
Э., о боже! Где ты, черт побери? С тобой все в порядке?
У меня все хорошо. Я же оставила сообщение на голосовой почте. Переговоры прошли успешно. Вы мои пленки получили?
Да, получили, но такое впечатление, что произошла какая-то кошмарная накладка. Ну да не важно, главное, ты жива. Мы в штаны наложили от страха. Твой отец приходил. Локайера уволили. Скажи, где ты сейчас!
Пленки приняли, Стим?
Прошу прощения за мой французский, Э., но на хер пленки! Мне нужны координаты, номера телефонов, что угодно. Мы за тобой приедем.
Это пока подождет. Сейчас скажи мне кое-что. Мне очень нужно знать. Пленки крайне важны, и все должны их посмотреть прежде, чем мы начнем делать репортаж. Их приняли?
Да, Клод Миггсон за них расписался и внес их в журнал, а потом, насколько мне известно, отдал их на хранение Джулии Барнс. То есть он их принял. Но Джулия говорит, на пленках ничего нет. Понимаешь? Ничего, кроме стула. Дай мне хоть что-нибудь. Место назови. Скажи, что с тобой все в порядке.
У меня все хорошо, Стим. Пожалуйста, прости меня, что задержалась с ответом. Недели выдались напряженные. Пожалуйста, пойми, это были самые тяжелые переговоры, какие мне только приходилось вести для программы. Мы имеем дело с преступным гением, чьи требования исключительно запутаны, но он выразил желание рассказать нам свою историю прежде, чем сдастся американским властям. Правительство его собственной страны жаждет его смерти, и потому наш репортаж будет его страховкой против покушения. У него эксклюзивная информация по терроризму, организованной преступности в России и контрабанде ядерного оружия. По этой причине я еще довольно долгое время буду занята секретными переговорами. Я уже поделилась этими сведениями с начальством и тебе рассказываю только потому, что ты был таким милым и послал мне записку, где писал о своей привязанности, и мне хочется ответить тебе доверием. Никому не говори, что мы переписывались.
Ты отвечаешь мне взаимностью?
Да, но, возможно, не той, какой ты желаешь. У меня нет времени на чувства, но мне нужен друг и союзник в великом деле, за которое я взялась. Это будет сюжет, какого еще не снимали и не показывали, и по плечу он только сильнейшим и лучшим. Эта работа уже изменила меня, дорогой друг, и, уверена, изменит и тебя тоже, если ты согласишься на все, что я скажу. Ты мне верен? Вот о чем я спрашиваю себя. Вот на что я надеюсь. Твоя коллега
Книга III
ЧТО НА ДУШЕ У КОРРЕСПОНДЕНТА
20
Худшее в ведении этого терапевтического дневника — ритуал задергивания занавесок. Всякий раз, когда меня тянет писать, нужно делать вид, что я лег подремать и задергивать занавески на окне во всю стену. От этого выглядишь таким чертовски старым… а поскольку я кажусь старым, то и чувствую себя старым, чувствую себя виноватым, а мне противно чувствовать себя виноватым в том, что мне велел делать очень дорогой врач с Парк-авеню. Да еще Пич подозревает, что за занавесками творится что-то мерзкое. Она считает, что я злоупотребляю перкоцетом[4], и пытается ограничивать меня.
Следует с самого начала внести ясность: у меня масса возражений против этого дневника. Первое и главное — вас ввели в заблуждение. Никакого нервного срыва во время интервью у меня не было. Выражение «нервный срыв» крайне преувеличено. Просто я по непонятной причине потерял дар речи. Словно бы все тело онемело. Интервьюируемый занервничал, и когда, увидев, что ему не по себе, я встал, чтобы его успокоить, то споткнулся о шнур. Это и расценили как коллапс. Прошу принять во внимание мои объяснения. Коллапс подразумевает недееспособность, а она в свою очередь — манию. Я в здравом уме, и не важно, что думает моя компания. Мой босс, Боб Роджерс, подозревает, что администрация нашей телесети распускает эти мухи, чтобы подорвать авторитет «Часа». Ведь это от них информация просочилась в прессу.
Но я забегаю вперед. Во-первых, чтобы этот дневник был вам понятен, доктор Бантен, и чтобы вы могли точно установить, сказывается ли атмосфера в офисе «Часа» на моих умственных способностях, мне кажется, следует развеять несколько заблуждений относительно моей роли в программе. В частности, однажды вы спросили, не являюсь ли я самым могущественным человеком в мире новостей. Вопрос выдал глубочайшее невежество, которое, впрочем, понятно, учитывая непреходящий успех нашей программы. Как вы заметили, мы снесли полтора десятка голов, помогли попасть в Белый дом по меньшей мере одному президенту и внесли свой вклад в пару-тройку политических смертей. Я лично способствовал отмене нескольких смертных приговоров. Но видимость обманчива и не дает ясного представления о моей роли во всем этом. Более того, боюсь, что без соответствующего введения в запутанную и одновременно порочную дарвиновскую экосистему, в которой прошла большая часть моей профессиональной карьеры, вы будете склонны приписать мой предполагаемый «коллапс» расхожим представлениям о последствиях теракта 11 сентября, и диагноз, который уже маячит на горизонте, я категорически и всецело отвергну.