Что, во имя Господа, нашло на мальчишку, если он решил покончить с собой как раз, когда пришли хорошие вести? И почему именно там? Слишком много трудов и настолько странно, что возбуждает подозрения. Я усталый, терзаемый гневом старик, полный подозрений и негодования. Ничто на этом свете больше меня не греет. Тьма льется с небес подобно дождю.
Приходил донимать меня Принц, пытался выжать какую-то информацию. Он — истинное воплощение неуклюжей лести, и на экране тоже таков, но на моей стороне преимущество: ведь я не под федеральным следствием, близость знаменитости меня не подавляет. И тем не менее он сумел меня раздразнить.
К допросу с пристрастием он приступил под видом обычного разговора, а мы ведь даже его и не начали.
— Почему ты мне не сказал, что ее нашли? Это правда?
— Вижу, ты ведешь диалог сам с собой. Скажи, когда будет моя реплика.
Сложив руки на груди, он обиженно выпятил нижнюю губу и придвинулся ближе.
— Ведь нашли, да?
— Кого?
— Сам знаешь, черт побери.
— Амелию Эрхарт[9].
Он шумно выдохнул, капризно раздув ноздри.
— Да пошел ты, раковая опухоль, иссохший старый пердун.
На это я рассмеялся. Он не ушел.
Меня часто спрашивают, нравится ли мне Эдвард Принц, а я всегда отвечаю, что вопрос поставлен неверно. На деле следовало бы спросить, есть ли кто-нибудь, где-нибудь, кому бы нравился Эдвард Принц. Спору нет, для миллионов он лицо нашего вещания, и тем не менее существо нелепое. И почему никто этого не понимает? На экране он появляется не чаще остальных, но впечатление производит неизгладимое, внимание привлекает тем, что мне и в голову бы не пришло: вытаскивает на свет собственные трагедии и травмы, мелкие неудачи — и все на потребу аудитории. В общем и целом, он омерзительно откровенен, но его искренность лишь для камеры. Трудно представить себе, чтобы он хотя бы в чем-то сознался наедине с зеркалом или священником. Наедине нет у него стимула. Его бог где-то там, за голубым экраном, и жаждет пищи. Нравится ли мне Принц? Глядя в его лицо, каким оно было несколько минут назад — старше моего, но исправленное и подтянутое, — несложно дать ожидаемый ответ. Нет, конечно.
Смешно позлившись несколько секунд, он возобновил свою атаку:
— Я про Эвангелину Харкер. Ее нашли?
Сказать Принцу — все равно что сказать всему свету. Вот как все просто. У него нет внутренней жизни, которая помогла бы совладать с искушением разгласить тайну.
— Ты проболтаешься, Эд, — парировал я.
По его лицу разлилось обиженное ликование. Он знал, что такой выпад — предвестник капитуляции.
— Ни за что.
Если довериться Принцу, к утру эта история появится на первой странице «Пост». А к завтрашнему вечеру ее станут обсасывать все телепрограммы, и если Эвангелина Харкер не объявится, снова выкопают историю с исчезновением, — а ведь мы только-только вышли в спокойные воды, и публика как будто забыла про скандал. И это еще без истории с женихом, которого Принц почему-то пропустил.
Он сделался слащаво-угодливым. Присел на угол моего стола, в его голос вкрались похотливые нотки:
— Расскажи мне что знаешь, а я взамен расскажу тебе кое-что жареное.
Он победил. Он точно знает, в чем моя слабость. Он лучший сплетник, всегда таким был. Вопреки последней толике здравого смысла, я все рассказал. Он расплылся в улыбке до ушей, и у меня возникло странное чувство (обычное при общении с ним), что мозг у него устроен совершенно иначе и ограниченнее, чем я воображал. В глазах у него появился отблеск — как у мыльного пузыря.
— Мой секрет побольше твоего, — замурлыкал он.
Вот то, что мне всегда нравилось в Эдварде Принце. Когда дело доходит до его потаенных надежд и страхов, он наивен как дитя. В отличие от многих в нашей профессии он лишен коварства, а его самовлюбленность отдает очарованием первого интереса трехлетки к собственной тени. Ему и дела нет до девочки. Он просто хотел приобщиться к осведомленным. Это не холодность или равнодушие. Принц сидел у единственного источника света в великой тьме, и уйти от этого костерка для него смерти подобно.
9
Женщина-пионер американской авиации, в 1937 г. пропала без вести и была объявлена умершей.